ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Употребление наркотиков и психотропных препаратов наносит ущерб организму, а их распространение вне закона карается по всей строгости. Александр Руж, писатель и кинодраматург, открывает собственный серию «Детективное ретро». Его остросюжетные исторические романы разворачиваются в России двадцатых годов. Автор раскрывает секреты и загадки юного советского государства, мастерски воссоздавая дух эпохи и подробности жизни той поры. Москва, декабрь 1925 года. Вадим Арсеньев, человек из ОГПУ, лежит в психиатрической клинике, где знакомится с Сергеем Есениным. Поэт на взводе: его мучают галлюцинации, в окне мерещится чёрный силуэт. Всё начинается после того, как Есенин щёлкает серебряным портсигаром — и раздаётся назойливый мотив. Поэт ждёт беды и умоляет Вадима о защите. Вскоре Арсеньева забирают из лечебницы и везут на Лубянку, к заместителю главы ОГПУ Менжинскому. Он докладывает: за короткий срок страну потрясла серия загадочных смертей — погибли Котовский, Фрунзе, а следом и Сергей Есенин, нашедший конец в номере гостиницы «Англетер». Вадима отправляют выяснить, что случилось с поэтом: тот зашифровал имя сыщика в последних строках. Александр Руж — обладатель награды второго сезона «Русского детектива» в категории «Открытие года».

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дядька бороду пожевал, молвил, что презент от родственника, который с белыми в Константинополь сбежал, а вещички ненужные раздал кому ни попадя. Вранье, вестимо. Кумекал Филька, кумекал: не по нраву ему пришлись и дядька этот, и его брехня. Но портсигар покорил. За такую фитюльку можно недурной куш сорвать.

Словом, взял. И сам на себя порчу навел. С утречка по свежевыпавшему снежочку заявились свистуны. Они и раньше частенько с проверками наведывались, но Филька откупался. А тут с перепою новогоднего злющие были, лаялись, как цепные кобели, все в лавке разворотили и – вот проруха! – нашарили кой-чего из вчерашней поживы. Тут уж никакие отступные не помогли: взяли за шкирку, сволокли в Управление уголовного розыска на Адмиралтейском. Там какой-то чин с перебинтованной рукой приступил к Фильке с допросом: кто принес цацки, кому предназначались, куда и по каким каналам уходили.

Филька начал давать путаные показания. Забинтованный слушал-слушал, потом досадливо крякнул и подсунул допрашиваемому писчую бумагу и цанговый карандаш: пиши! Сам он из-за раненой руки не имел возможности вести протокол, а больше никого в кабинете не случилось: все сотрудники УГРО в это новогоднее утро работали «на земле»: разгребали совершенные в праздничном угаре убийства и ограбления.

Филька шансом потянуть резину воспользовался сполна: косил под тугодума, тщательно слюнявил кончик карандаша, подолгу зависал над каждым словом и зыркал исподлобья на легаша, который, поигрывая немецким «маузером», сидел подле окна. Спустя час архаровцу надоело ждать, он встал и выдернул бумагу из-под локтя задержанного.

– Я ж еще не… – протявкал Филька, но враз умолк, получив чувствительную затрещину.

– «Оные ценности переданы на хро… хра… нение… – заплямкал губами забинтованный, водя мизинцем по Филькиной грамоте, – моим корешем, имени кака… какового не ведаю…» Что за херомантия, на?

Рассердившись, он скомкал исписанный нарочито безобразными загогулинами лист и влепил им задержанному в сопатку. Филька закрылся руками, захныкал, разыгрывая оскорбленную невинность.

– Начальник! Я ни сном ни духом… Вот те святой Энгельс! – И осенил себя двуперстным знамением.

– Ты мне Энгельса не замай, на! – Забинтованный здоровой рукой скрутил Фильке вихор и стал наматывать на кулак. – Колись, паскуда: откель у тебя ворованные побрякушки?

– Не зна-а-а!.. – затянул Филька кошачьей фистулой. – Вражины подкинули… завистники… Век красного знамени не видать!

Перевязанный опрокинул его вместе с табуреткой на пол, скакнул к столу, на котором лежали вещдоки, и воздел треклятый портсигар.

– А это? Это кто тебе подкинул, сволочуга? Отвечай, на!

Филька, сидя на пятой точке, хлюпал разбитым носом, размазывал по физии сочившуюся по усам юшку и молчал.