Дядька бороду пожевал, молвил, что презент от родственника, который с белыми в Константинополь сбежал, а вещички ненужные раздал кому ни попадя. Вранье, вестимо. Кумекал Филька, кумекал: не по нраву ему пришлись и дядька этот, и его брехня. Но портсигар покорил. За такую фитюльку можно недурной куш сорвать.
Словом, взял. И сам на себя порчу навел. С утречка по свежевыпавшему снежочку заявились свистуны. Они и раньше частенько с проверками наведывались, но Филька откупался. А тут с перепою новогоднего злющие были, лаялись, как цепные кобели, все в лавке разворотили и – вот проруха! – нашарили кой-чего из вчерашней поживы. Тут уж никакие отступные не помогли: взяли за шкирку, сволокли в Управление уголовного розыска на Адмиралтейском. Там какой-то чин с перебинтованной рукой приступил к Фильке с допросом: кто принес цацки, кому предназначались, куда и по каким каналам уходили.
Филька начал давать путаные показания. Забинтованный слушал-слушал, потом досадливо крякнул и подсунул допрашиваемому писчую бумагу и цанговый карандаш: пиши! Сам он из-за раненой руки не имел возможности вести протокол, а больше никого в кабинете не случилось: все сотрудники УГРО в это новогоднее утро работали «на земле»: разгребали совершенные в праздничном угаре убийства и ограбления.
Филька шансом потянуть резину воспользовался сполна: косил под тугодума, тщательно слюнявил кончик карандаша, подолгу зависал над каждым словом и зыркал исподлобья на легаша, который, поигрывая немецким «маузером», сидел подле окна. Спустя час архаровцу надоело ждать, он встал и выдернул бумагу из-под локтя задержанного.
– Я ж еще не… – протявкал Филька, но враз умолк, получив чувствительную затрещину.
– «Оные ценности переданы на хро… хра… нение… – заплямкал губами забинтованный, водя мизинцем по Филькиной грамоте, – моим корешем, имени кака… какового не ведаю…» Что за херомантия, на?
Рассердившись, он скомкал исписанный нарочито безобразными загогулинами лист и влепил им задержанному в сопатку. Филька закрылся руками, захныкал, разыгрывая оскорбленную невинность.
– Начальник! Я ни сном ни духом… Вот те святой Энгельс! – И осенил себя двуперстным знамением.
– Ты мне Энгельса не замай, на! – Забинтованный здоровой рукой скрутил Фильке вихор и стал наматывать на кулак. – Колись, паскуда: откель у тебя ворованные побрякушки?
– Не зна-а-а!.. – затянул Филька кошачьей фистулой. – Вражины подкинули… завистники… Век красного знамени не видать!
Перевязанный опрокинул его вместе с табуреткой на пол, скакнул к столу, на котором лежали вещдоки, и воздел треклятый портсигар.
– А это? Это кто тебе подкинул, сволочуга? Отвечай, на!
Филька, сидя на пятой точке, хлюпал разбитым носом, размазывал по физии сочившуюся по усам юшку и молчал.






