Тогда забинтованный сдернул трубку с телефонного аппарата и гаркнул:
– «Англетер» мне! Товарища Арсеньева из ГПУ!
– Товарищ Арсеньев из эпсент, – прокрякала трубка женским голосом. – Отсутствует. Я за него.
Забинтованный встал навытяжку, словно собеседница могла его видеть. Заговорил почтительнее, убрал из речи паразитное «на»:
– Это Коломойцев из угрозыска. Товарищ Арсеньев портсигарчиком интересовался. Серебряным, с буковками Сэ и Е. Так вот, он у меня. У бобра одного изъяли.
– Файн! – обрадовалась трубка. – Держите их при себе. И бобра, и портсигар. Я скоро буду.
По Филькиной хребтине поползли мурашки. Дошло, что влип он по самое не балуйся. Коли держиморды его в ГПУ передают, значит, дело, господа любезные, швах. Не до блефа теперь, не до выкрутасов. Пришла пора раскрывать картишки и бросать их веером, как есть.
Когда в кабинет впорхнула мамзель в диковинном наряде иностранного покроя, Филька уже не шмыгал, не ныл, а сидел за столом Коломойцева и старательно, правильным русским слогом, которым владел на уровне гимназиста-отличника, описывал дядьку, сбагрившего ему окаянный портсигар.
Забинтованный Коломойцев ходил кругами и внушал:
– Всю подноготную излагай, гадюка, на! Если хоть одна закорючина не в дугу будет, я тебя… в бараний рог!..
– Начальник! – взмолился Филька, взмокший так, что текло ручьями. – Позволь, я на словах обскажу!
– Валяй, – разрешила мамзель, сразу обозначившая свое должностное превосходство над Коломойцевым. – Протоколы, подписи – это все после… Лэтс гоу!
Выслушав Филькины признания, она поднесла к его распухшему румпелю фотокарточку, на которой был изображен тот зловредный дядька, почему-то в фуражке и куртке с галунами.
– Он?
– Он! Копейка в копейку!
– Опять жучкуешь, удав подколодный, на? – рявкнул Коломойцев.
– Да ты что, начальник! – закрестился Филька. – Да я… Да чтоб мне всю жизнь на субботники не ходить!
– Олл райт! – Мамзель довольно потерла ручки. – Я тебе верю. – И властно бросила Коломойцеву: – Заприте его в камеру, а портсигар спрячьте в сейф и берегите.
Не дав никаких разъяснений, она упорхнула.
А теперь переместимся в уже упоминавшуюся нами Обуховскую больницу, но на сей раз не в мертвецкую с ее неповторимым амбре, а в палату номер двенадцать, где так же неаппетитно пахнет невынесенной уткой, йодом и еще черт-те какой дрянью, характерной для лечебных заведений. Именно в эту палату попал Вадим Арсеньев, едва не распрощавшийся с жизнью после схватки с ополоумевшим швейцаром.
Он не понимал, каким образом спасся. Наиболее логичным казалось предположение, что Евдокимов отпустил обмякшего и потерявшего сознание чекиста, думая, что с ним покончено, после чего бежал с места преступления.






