ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Употребление наркотиков и психотропных препаратов наносит ущерб организму, а их распространение вне закона карается по всей строгости. Александр Руж, писатель и кинодраматург, открывает собственный серию «Детективное ретро». Его остросюжетные исторические романы разворачиваются в России двадцатых годов. Автор раскрывает секреты и загадки юного советского государства, мастерски воссоздавая дух эпохи и подробности жизни той поры. Москва, декабрь 1925 года. Вадим Арсеньев, человек из ОГПУ, лежит в психиатрической клинике, где знакомится с Сергеем Есениным. Поэт на взводе: его мучают галлюцинации, в окне мерещится чёрный силуэт. Всё начинается после того, как Есенин щёлкает серебряным портсигаром — и раздаётся назойливый мотив. Поэт ждёт беды и умоляет Вадима о защите. Вскоре Арсеньева забирают из лечебницы и везут на Лубянку, к заместителю главы ОГПУ Менжинскому. Он докладывает: за короткий срок страну потрясла серия загадочных смертей — погибли Котовский, Фрунзе, а следом и Сергей Есенин, нашедший конец в номере гостиницы «Англетер». Вадима отправляют выяснить, что случилось с поэтом: тот зашифровал имя сыщика в последних строках. Александр Руж — обладатель награды второго сезона «Русского детектива» в категории «Открытие года».

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тогда забинтованный сдернул трубку с телефонного аппарата и гаркнул:

– «Англетер» мне! Товарища Арсеньева из ГПУ!

– Товарищ Арсеньев из эпсент, – прокрякала трубка женским голосом. – Отсутствует. Я за него.

Забинтованный встал навытяжку, словно собеседница могла его видеть. Заговорил почтительнее, убрал из речи паразитное «на»:

– Это Коломойцев из угрозыска. Товарищ Арсеньев портсигарчиком интересовался. Серебряным, с буковками Сэ и Е. Так вот, он у меня. У бобра одного изъяли.

– Файн! – обрадовалась трубка. – Держите их при себе. И бобра, и портсигар. Я скоро буду.

По Филькиной хребтине поползли мурашки. Дошло, что влип он по самое не балуйся. Коли держиморды его в ГПУ передают, значит, дело, господа любезные, швах. Не до блефа теперь, не до выкрутасов. Пришла пора раскрывать картишки и бросать их веером, как есть.

Когда в кабинет впорхнула мамзель в диковинном наряде иностранного покроя, Филька уже не шмыгал, не ныл, а сидел за столом Коломойцева и старательно, правильным русским слогом, которым владел на уровне гимназиста-отличника, описывал дядьку, сбагрившего ему окаянный портсигар.

Забинтованный Коломойцев ходил кругами и внушал:

– Всю подноготную излагай, гадюка, на! Если хоть одна закорючина не в дугу будет, я тебя… в бараний рог!..

– Начальник! – взмолился Филька, взмокший так, что текло ручьями. – Позволь, я на словах обскажу!

– Валяй, – разрешила мамзель, сразу обозначившая свое должностное превосходство над Коломойцевым. – Протоколы, подписи – это все после… Лэтс гоу!

Выслушав Филькины признания, она поднесла к его распухшему румпелю фотокарточку, на которой был изображен тот зловредный дядька, почему-то в фуражке и куртке с галунами.

– Он?

– Он! Копейка в копейку!

– Опять жучкуешь, удав подколодный, на? – рявкнул Коломойцев.

– Да ты что, начальник! – закрестился Филька. – Да я… Да чтоб мне всю жизнь на субботники не ходить!

– Олл райт! – Мамзель довольно потерла ручки. – Я тебе верю. – И властно бросила Коломойцеву: – Заприте его в камеру, а портсигар спрячьте в сейф и берегите.

Не дав никаких разъяснений, она упорхнула.

А теперь переместимся в уже упоминавшуюся нами Обуховскую больницу, но на сей раз не в мертвецкую с ее неповторимым амбре, а в палату номер двенадцать, где так же неаппетитно пахнет невынесенной уткой, йодом и еще черт-те какой дрянью, характерной для лечебных заведений. Именно в эту палату попал Вадим Арсеньев, едва не распрощавшийся с жизнью после схватки с ополоумевшим швейцаром.

Он не понимал, каким образом спасся. Наиболее логичным казалось предположение, что Евдокимов отпустил обмякшего и потерявшего сознание чекиста, думая, что с ним покончено, после чего бежал с места преступления.