В ожидании известий от него Вадим предпринял кое-какие шаги и со своей стороны. Сделать это было непросто, так как шагать мешали плохо заживающие ребра. На ежедневных обходах врач говорил о риске попадания костных осколков в легочные ткани и возможном воспалении, настаивал на том, чтобы больной больше времени проводил в лежачем положении и поменьше двигался.
У Вадима зрели подозрения, что драконовским режимом он обязан не столько лечащим докторам, сколько Эмили. В отсутствие Горбоклюва ей сложно было бы уследить за опекаемым, окажись он на свободе. Она приходила к нему каждое утро, приносила молоко с рынка, пахучую сдобу и еще какие-нибудь вкусности, приятно разнообразившие скудный больничный рацион, состоявший в основном из пшенки и картошки, жаренной на зловонном тюленьем жире. Вадим выражал ей благодарность, но воспринимал не иначе как тюремщицу.
Будучи заперт в Обуховке, он чувствовал себя лоботрясом, прожигающим бесценное время. Чтобы извлечь хоть какую-то пользу из своего незавидного положения, он расспрашивал окружавших его эскулапов о том, какие изменения в сознании может повлечь пристрастие к дурманящим снадобьям. Но и тут не повезло: в корпусе работали в основном с телесными повреждениями. Могли дать консультацию по поводу выбитой коленной чашечки или раскроенного черепа, а касательно помешательств – нет.
– Не в моей компетенции, – отвечал анатом Гловский, распатронивая на прозекторском столе мосластого старика, найденного замерзшим близ Казанского собора. – Мозги для меня – это слизь. Относительно всех этих… м-м-м… нейронных реакций – это вам к Бехтереву.
Академика Владимира Михайловича Бехтерева Вадим знал не понаслышке – лежал у него когда-то в институте в качестве исследуемого феномена. И хотел бы встретиться, передать привет от Барченко, с которым тот дружил с незапамятных времен, но не выпускают! А звонить… нет, такие вещи по телефону не обсуждаются.
Отправил в институт Эмили. Она доложила:
– Академик на симпозиуме в Карлсбаде, будет только в начале февраля. Обратилась к его заму, но там какой-то недотыкомка, начал мне арапа заправлять… В общем, ноу комент.
После двух недель затворничества Вадим совсем извелся. Ради того, что ли, изнывал под арестом в Москве, чтобы, едва вырвавшись, попасть в острог в Ленинграде?
Кости подживали, дыхание уже ничем не затруднялось. После снятия ненавистного корсета он заговорил о выписке, но ему отказали, пугая подозрением на какой-то там плеврит. Все это выглядело полной туфтой. Горбоклюв все еще сидел в харьковском ДОПРе, телеграфировал оттуда, что контакт с Зайдером налаживается трудно и новостей нет. Немудрено, что Эмили подговаривала врачей подольше подержать Вадима в больнице.






