ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Употребление наркотиков и психотропных препаратов наносит ущерб организму, а их распространение вне закона карается по всей строгости. Александр Руж, писатель и кинодраматург, открывает собственный серию «Детективное ретро». Его остросюжетные исторические романы разворачиваются в России двадцатых годов. Автор раскрывает секреты и загадки юного советского государства, мастерски воссоздавая дух эпохи и подробности жизни той поры. Москва, декабрь 1925 года. Вадим Арсеньев, человек из ОГПУ, лежит в психиатрической клинике, где знакомится с Сергеем Есениным. Поэт на взводе: его мучают галлюцинации, в окне мерещится чёрный силуэт. Всё начинается после того, как Есенин щёлкает серебряным портсигаром — и раздаётся назойливый мотив. Поэт ждёт беды и умоляет Вадима о защите. Вскоре Арсеньева забирают из лечебницы и везут на Лубянку, к заместителю главы ОГПУ Менжинскому. Он докладывает: за короткий срок страну потрясла серия загадочных смертей — погибли Котовский, Фрунзе, а следом и Сергей Есенин, нашедший конец в номере гостиницы «Англетер». Вадима отправляют выяснить, что случилось с поэтом: тот зашифровал имя сыщика в последних строках. Александр Руж — обладатель награды второго сезона «Русского детектива» в категории «Открытие года».

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Желтоволосый не походил на наркомана – Вадим насмотрелся на них на фронте, где «кошкой», как называли тогда кокаин, баловались и солдаты, и офицеры. Портсигар был заполнен самодельными папиросами под завязку, а вот найденная при повешенном пачка «Сафо» с изображением полногрудой курильщицы оказалась почти пустой. Именно «Сафо» он пытался вытащить тогда в палате у Вадима, перед тем как увидел за окном Черного Человека.

И как быть с двумя другими случаями, между которыми Менжинский усмотрел взаимосвязь? Они не укладывались в общую картину. Это что же – убийца Котовского и хирург, оперировавший Фрунзе, смолили одну и ту же галлюциногенную солому? Или каждый из них разжился какой-то своей?

Хренотень, да и только! Мясные пирожки с яблоками, как любил выражаться Вадимов друг и сослуживец Макар Чубатюк. Если Мейера Зайдера еще можно представить пристрастившимся к куреву из акации, то всеми уважаемый профессор Розанов, воля ваша, с наркозависимым никак не ассоциировался. И почему все три громкие смерти случились подряд, одна за другой, в тот период, когда хребет подпольной наркоторговли начали уже переламывать?

Безответные вопросы роились в голове Вадима, жужжали как пчелиный рой. Он не посчитал нужным скрывать их от Эмили.

Она выслушала насупленно – ей не понравилось, что он своими суждениями рушит ее стройную и такую последовательную теорию.

– Факинг хэлл! Как же ты любишь все усложнять… По мне, нет между этими случаями никакой связи, перемудрил наш Рудольфович.

– Я тоже сначала так думал. – У Вадима зачесалось в боку, он шкрябнул там рукой, наткнулся на корсет, сморщился. – Но теперь думаю по-другому. И мне стыдно возвращаться в Москву с сырой версией, из-за которой нас в лучшем случае на смех подымут…

Он замолчал, поерзал на кровати, чтобы унять зуд. Не помогло.

– И как ты собираешься эту версию проверять? – допытывалась Эмили.

– Надо переговорить с Р-розановым и Зайдером.

– Ты разве не читал протоколы допросов? Там все написано черным по белому.

– На допросах они не факт, что были откровенны. С ними надо полегонечку, неофициально, на лисьих лапах… Я бы попробовал, но меня р-раньше середины января отсюда не выпустят.

Эмили с минуту подумала, пошуршала полами халатика, затем высказала следующее:

– Лежи, выздоравливай. Я отправлю Зубоглота в Харьков: Зайдер сидит там в доме предварительного заключения, ждет суда.

– А сама? В Москву, к профессору?

Вадима охватило радостное предчувствие: неужели фискалы разъедутся и позволят ему хотя бы два-три дня побыть без пригляда?

Однако Эмили не оставила от его упований камня на камне.

– Я не имею права уехать, пока ты не выздоровеешь. Ай хэв инструкшн.