Сегодня на нас были рубашки с длинным рукавом, льняные брюки по щиколотку и панамки в режиме «снимать строго запрещено». — Хочу порисовать немного, сделать наброски Арти. Думаю, потом еще накидаю в общих чертах ранчо и когда-нибудь напишу для Ниссы с Эдом полноценную картину маслом. — Пиши сразу две — я тоже такую хочу. — Тогда три. А то и я бы себе в спальню повесила. — Тогда точно три, — улыбнулась Лайза. — А я тогда возле тебя книжку почитаю. Ты говорила, у тебя есть какая-то. — Лучше газету с вакансиями почитай. — Элли, не будь занудой. Вернусь, тогда буду об этом думать. Не сейчас. — Хорошо. Я хотела добавить, что вовсе не хотела быть занудой и что просто забочусь о Лайзе, потому что она достойна большего, но в этот момент моя Леди издала абсолютно непристойный звук, напоминающий чахнущий драндулетный мотор. Я прыснула. — А ты говоришь, не похожа на мотоцикл! — Вот видишь, как они пердят? — Как будто ты так не делаешь! — Ну не прилюдно же! — А тут никого и нет — одни холмы кругом. На этот раз, прежде чем расхохотаться в голос, лиловым глазом на меня покосилась подруга. К разговору о Рене и его камнях Лайза вернулась сразу же, как только я взялась рисовать. Я едва успела нанести на бумагу пару штрихов, когда сидящая на раскладном стуле подруга уже захлопнула только что открытую книгу. — Расскажи мне, что дальше, а? К этому времени мы вернулись с прогулки, поели и теперь мирно расслаблялись в тени заботливо установленного для нас Эдом переносного зонта — такие часто раскрывают над столиками у летних кафе. Зонт был старым, его края трепыхались на ветру как флажки, а бордовая ткань давала отсвет на бумагу, но он мне не мешал — я все равно набрасывала карандашом. — В смысле — дальше? — Ну, с этими камнями и символами. За что именно они давались, что нужно было делать? Или Рен не говорил? Почему же, говорил, и то, что он говорил, я почти дословно помнила до сих пор — уж слишком сильное впечатление на меня произвели его слова. — Тебе по порядку? — Да как угодно. А ты про все помнишь? — Не про все, наверное, но про большинство. Вскоре солнце «погасло», укрылось за тучей; я взглянула на небо и удивилась: — Слушай, а вовремя мы свернули с прогулки. Посмотри на горизонт, кажется, будет нам к вечеру гроза. — Ага, а то и гораздо раньше. Действительно, вдали уже сгрудились стайками тяжелые дождевые облака, усилился ветер, зашелестел листами альбом, сильнее затрепыхался зонтик. Штрихуя круп нарисованного коня, я погрузилась в воспоминания. Странно, что Лайза об этой истории не забывала — что-то ее в ней держало. Меня, впрочем, тоже. — А на чем я остановилась? — На том, что он перевел, что именно написано на этих камнях. Ты назвала сами слова, а как и за что они давались, не сказала. — Ладно, сейчас расскажу.

Об этой истории
Ночь началась с трупов. Семь человек напали на одного — и все семеро остались лежать на асфальте. Я видела это из тени, спрятавшись за углом офисной высотки. Он был так хорош в этой схватке, что я не могла отвести взгляд. А когда все закончилось, он посмотрел прямо на меня. И я, дура на трех бокалах вина, вместо того чтобы бежать, отсалютовала ему большим пальцем. Он отпустил меня. Я уже радовалась, что пронесло, когда его машина поравнялась со мной у парка. «Я скучаю сегодня ночью», — сказал он, и это прозвучало как приговор. Как предложение, от которого невозможно отказаться. Я села в машину. Мы поехали к океану, в бунгало, о существовании которого я даже не подозревала. Он был неразговорчив, холоден и смотрел так, что у меня подкашивались ноги. А потом оказался неожиданно нежным. И я поняла, что пропала. Утром он стал чужим. Частная территория, сказал он. И я поняла, что это конец.





