— А сейчас прошу к столу. Кушанья остынут.
Предложение нашло отклик. Мужчины помогли дамам занять стулья, сели рядом. Федор оказался подле с Оболенской — кто бы сомневался? Потекло привычное застолье. Пили за успех господ изобретателей, офицерский чин и должность Кошкина, за прекрасных дам. Федору в который раз пришлось рассказать о бое на границе. Хоть старался говорить он кратко, опуская страшные подробности, дамы ойкали и закатывали глаза. Лишь Варвара не выказывала чувств, только пристально смотрела на рассказчика. И в глазах ее мелькало нечто непонятное — то ль восторг, то ли уважение, то ли все разом. Отвлеченный разговорами, Федор на какое-то время оживился и забыл о потере. Но потом снова накатило: он ушел в себя и замолчал. Полина показала на него глазами подруге.
— Федор! — окликнула Алевтина. — Вы задолжали мне романс. Не хотите спеть? И Варвара вас не слышала.
— А? Что? — очнулся Федор. — Романс? Я сейчас.
Он встал и подошел к пианино. Сел на табурет и откинул крышку инструмента. Пробежался пальцами по клавишам и запел негромко:
Потемнеет серебро, померкнет золото,
Поизносятся и вещи, и слова.
Из альбомов улыбнется нежно молодость,
Из-под плит проглянет тихая трава.
Все на свете перемелется, век сменится,
Пронесутся годы, словно с горки вниз.
Только ты, душа, суровой жизни пленница,
Из меня, как из темницы, смотришь ввысь… [6]
Он ударил по клавишам и возвысил голос:
Душа болит, а сердце плачет,
А путь земной еще пылит.
А тот, кто любит — слез не прячет,
Ведь не напрасно душа болит…
Внезапно голос его сорвался на сдавленное рыдание. Он замолчал и сгорбился над инструментом.
— Боже мой! — прошептала Алевтина. — Какая же я дура!
Рогов укоризненно посмотрел на нее и покачал головой.
— Извините, дамы, — Федор повернулся к столу. — Неправильный романс выбрал, печальный. Они, к слову, почти все грустные.
— Спой «Берега»! — предложила Полина.
— Он тоже печальный, — улыбнулся Федор. — Хотя есть одна хорошая песня про любовь, светлая и радостная. Даже удивительно. Слушайте!
Он обернулся к пианино и запел, тихо аккомпанируя себе:
Утро, неслышно ступает по крышам,
В доме своем, безмятежная, спишь ты.
В снах улыбаясь, в рассветном блаженстве,
Самая лучшая в мире из женщин… [7]
Голос его окреп и полился ровно:
Пусть тебе приснится, Пальма-де-Мальорка,
В Каннах, или в Ницце, ласковый прибой.
Или в Подмосковье, роща вдоль пригорка,
Только что бы вместе, были мы с тобой…
— Господи, как чудесно! — прошептала Варвара, прижав руки к груди. А Федор продолжал:
Дрогнув, твои распахнутся ресницы,
Радостно утро в глазах заискрится.
Губы проснутся, и после разлуки,
Мир, обнимая, раскинутся руки.
Пусть тебе приснится, Пальма-де-Мальорка,
В Каннах, или в Ницце, ласковый прибой.






