ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1911-й. Российская империя, но не та, что мы знаем: на троне царь Георгий, а его гвардейцы — Осененные, как тут величают магов. В этой империи живёт токарь Федор, простой мастеровой. Дело своё он знает, получает прилично и судьбой доволен. Но однажды случается нечто из ряда вон: в Федора вселяется душа, что не нашла покоя. И с этого дня меняется его жизнь, а следом — и он сам. На обложке — картина И.И. Тартаковского «У станка». Мастеровой Анатолий Дроздов 1911-й. Российская империя, но не та, что мы знаем: на троне царь Георгий, а его гвардейцы — Осененные, как тут величают магов. В этой империи живёт токарь Федор, простой мастеровой. Дело своё он знает, получает прилично и судьбой доволен. Но однажды случается нечто из ряда вон: в Федора вселяется душа, что не нашла покоя. И с этого дня меняется его жизнь, а следом — и он сам. На обложке — картина И.И. Тартаковского «У станка». ==================== Глава 1 Глава 1 1. Федор подвел резец к гильзе, закрепленной в шпиндельной головке, и нажал на рукоять подачи суппорта. Острая сталь врезалась в чугун, посыпалась мелкая стружка. Резец постепенно скрывался внутри детали, звон металла сменился гудением. По мере продвижения фартука звук становился глуше, пока, наконец, не исчез вовсе. Готово. Федор плавно закрутил рукоять обратно, дабы не оставить внутри гильзы следа от резца. Станок у него новый, не разбитый, но резец при работе отжимает. Он и каретка суппорта пружинят. Совсем чуть, но достаточно для оставления риски. Когда резец в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— А сейчас прошу к столу. Кушанья остынут.

Предложение нашло отклик. Мужчины помогли дамам занять стулья, сели рядом. Федор оказался подле с Оболенской — кто бы сомневался? Потекло привычное застолье. Пили за успех господ изобретателей, офицерский чин и должность Кошкина, за прекрасных дам. Федору в который раз пришлось рассказать о бое на границе. Хоть старался говорить он кратко, опуская страшные подробности, дамы ойкали и закатывали глаза. Лишь Варвара не выказывала чувств, только пристально смотрела на рассказчика. И в глазах ее мелькало нечто непонятное — то ль восторг, то ли уважение, то ли все разом. Отвлеченный разговорами, Федор на какое-то время оживился и забыл о потере. Но потом снова накатило: он ушел в себя и замолчал. Полина показала на него глазами подруге.

— Федор! — окликнула Алевтина. — Вы задолжали мне романс. Не хотите спеть? И Варвара вас не слышала.

— А? Что? — очнулся Федор. — Романс? Я сейчас.

Он встал и подошел к пианино. Сел на табурет и откинул крышку инструмента. Пробежался пальцами по клавишам и запел негромко:

Потемнеет серебро, померкнет золото,

Поизносятся и вещи, и слова.

Из альбомов улыбнется нежно молодость,

Из-под плит проглянет тихая трава.

Все на свете перемелется, век сменится,

Пронесутся годы, словно с горки вниз.

Только ты, душа, суровой жизни пленница,

Из меня, как из темницы, смотришь ввысь… [6]

Он ударил по клавишам и возвысил голос:

Душа болит, а сердце плачет,

А путь земной еще пылит.

А тот, кто любит — слез не прячет,

Ведь не напрасно душа болит…

Внезапно голос его сорвался на сдавленное рыдание. Он замолчал и сгорбился над инструментом.

— Боже мой! — прошептала Алевтина. — Какая же я дура!

Рогов укоризненно посмотрел на нее и покачал головой.

— Извините, дамы, — Федор повернулся к столу. — Неправильный романс выбрал, печальный. Они, к слову, почти все грустные.

— Спой «Берега»! — предложила Полина.

— Он тоже печальный, — улыбнулся Федор. — Хотя есть одна хорошая песня про любовь, светлая и радостная. Даже удивительно. Слушайте!

Он обернулся к пианино и запел, тихо аккомпанируя себе:

Утро, неслышно ступает по крышам,

В доме своем, безмятежная, спишь ты.

В снах улыбаясь, в рассветном блаженстве,

Самая лучшая в мире из женщин… [7]

Голос его окреп и полился ровно:

Пусть тебе приснится, Пальма-де-Мальорка,

В Каннах, или в Ницце, ласковый прибой.

Или в Подмосковье, роща вдоль пригорка,

Только что бы вместе, были мы с тобой…

— Господи, как чудесно! — прошептала Варвара, прижав руки к груди. А Федор продолжал:

Дрогнув, твои распахнутся ресницы,

Радостно утро в глазах заискрится.

Губы проснутся, и после разлуки,

Мир, обнимая, раскинутся руки.

Пусть тебе приснится, Пальма-де-Мальорка,

В Каннах, или в Ницце, ласковый прибой.