Не берусь загадывать на будущее, но… может мне хоть что-то удастся изменить к лучшему в будущей эпохе. Мы должны помнить и уважать всех своих героев. А Дзержинский — был и остаётся героем. И останется таким на века!
За высокими лакированными дверями скрывалась приёмная. В ней сидел секретарь. Завидев нас, он вопросительно поднял голову.
— Вот, доставили товарища Быстрова, бывшего начальника рудановской милиции, — представил меня Девинталь. — Феликс Эдмундович должен нас ждать.
— Подождите минутку, товарищи, — поднялся секретарь. — Я доложу Феликсу Эдмундовичу. Он о вас уже спрашивал.
Мне снова стало лестно от таких слов… Эх, знали бы прежние коллеги из полиции, кто интересовался моей скромной личностью и пригласил к себе, в жизни бы не поверили. Да что коллеги — я бы и сам подумал, что надо мной прикалываются.
И, тем не менее, это вот-вот случится. У меня аж вся спина стала мокрой, а вот во рту почему-то поселилась вселенская засуха.
Такие вот климатические сюрпризы от организма.
Секретарь ненадолго скрылся за дверями кабинета. Вернувшись, вежливо произнёс:
— Проходите, товарищи. Феликс Эдмундович вас ждёт.
И улыбнулся, уступая дорогу.
Ноги стали ватными, в голове помутилось. Ахренеть! Просто ахренеть! Упасть и не вставать!
С чувством лёгкого головокружения от фантастической ситуации я сделал шаг вперёд, чтобы увидеть живую легенду. Эх… да после такого даже умереть не страшно! Будет, что рассказать детям, внукам, правнукам и, надеюсь, праправнукам!
----------
Глава 3
Глава 3
Прежде мне не доводилось здесь бывать, поэтому я с жадностью рассматривал обстановку, где не только трудился, но и дневал и ночевал товарищ Дзержинский. Да по сути жил, ибо для него это было синонимами. Он не просто работал, а отдавал всего себя делу, растворяясь в нём полностью.
Эх, нашим бы чиновникам, фанатическую работоспособность и фантастический аскетизм Феликса Эдмундовича. Но такие люди рождаются один на миллион.
Сам по себе кабинет не представлял чего-то из ряда вон выходящего. Обыкновенная комната, отнюдь не гигантских размеров. Основную часть занимал письменный стол: добротный, ещё дореволюционный, укрытый цветным сукном.
На столешнице чернильные приборы, настольная лампа, массивный телефонный аппарат. Рядом примостилась стопочка книг, явно не художественных, фотография в рамке — если не ошибаюсь, на ней сын Феликса Эдмундовича — Ясик.
На расстоянии вытянутой руки от стола этажерка с книгами и журналами. В углу ширма, отделявшая личный уголок Дзержинского от рабочей зоны. За ширмой спрятались металлическая кровать, заправленная солдатским одеялом, и умывальник.
У окна расположились кресла для посетителей, несколько стульев и ещё один, совсем маленький столик. На нём был разложен какой-то чертёж.






