Выходит, никакого дела на меня еще не завели, и наша беседа была неформальной? А теперь куда? К следователю? Радовало, что не в застенки КГБ на допрос. Оставалась надежда, что из СИЗО меня выпустят, когда разберутся что почем. Если захотят разбираться. Может, им надо на кого-то громкое дело повесить. Загонят иголки под ногти Витаутовичу, он меня оговорит — и все, пиши пропало.
Появилось ощущение нереальности происходящего. Сон, это лишь дурной сон. Скоро он закончится, и я обниму Лизу.
Но время шло, сон длился и длился, а я все отказывался принимать этот бред как реальность.
Итак, что мы имеем? Меня обвиняют в серьезном преступлении, и расклад неясен. Перспективы тоже неясны. Может, во всем разберутся, и меня освободят. Но, может, делу дадут ход. На сколько лет меня осудят? Десять? Двадцать? Или вообще расстреляют? Можно ли доказать мою вину при отсутствии оной?
Еще днем, обманывая полиграф, я верил, что недоразумение разрешится в мою пользу. Теперь — нет. Ведь случиться может что угодно.
Чтобы не свихнуться, нужно переключиться с того, с чем я ничего поделать не могу. Есть более насущные проблемы. Например, завтрашний откат. Стану я, например, худшим дипломатом, поцапаюсь с вертухаями, сокамерниками, следователем, если на допрос вызовут…
Или стану самым безвольным. Велят мне оговорить подельников, прижмут к стенке — и Тирликаса оговорю, и Лизу, и всю футбольную команду.
А может, пронесет. Стану худшим танцором или вышивальщиком крестиком. Хрен знает, этот откат — русская рулетка. И пока я сплю, барабан револьвера крутится. Потому сон не шел, и казалось, что мешает храп соседа снизу, журчание воды из неисправного умывальника. Сморило меня лишь под утро, но я вскоре проснулся от лязга закрывающейся двери и с пониманием, что я сегодня худший певец. Фух, пронесло!
Петь меня на допросе точно не заставят.
— Ироды! — взвыл мужик, завернувшийся в одеяло. — Дайте наконец поспать!
У выхода стояли два вертких небритых типа, которые плевать хотели на наш покой.
— Вечер в хату! — сипнул один, не получил ответа, потому что все спали, встретился со мной взглядом, вытаращился на второго, толкнул его в бок. — Тимоха, гля кто здесь! Вот так встреча!
И тут я их вспомнил. В прошлый раз они были в кепках-аэродромках и гладко выбритыми, потому я не узнал их сразу. Воры с лиловского Центрального рынка, которые бабку щипнули. Вот этого Тимофея я потом скрутил и попытался сдать патрулю, но оказалось, что сержант Шкет, то есть Кирилл Громовой, их крышевал, и карманник отделался легким испугом и разбитой мордой.
Видимо, после того, как крышевать их стало некому, совсем туго в Лиловске дела пошли, и поехали щипачи на гастроли, да, вот — залет.
— Ах ты козел! Подстилка ментовская! — зашипел Тимофей и потер руки.






