Так заведено в той реальности, как в этой — непонятно.
В этой все оказалось так же. Сперва мне принесли завтрак — овсянку, яйцо, кусочек масла, хлеб и чай с тремя кусками сахара. Как только я сдал посуду — алюминиевую, как и в нашем мире в тюрьмах, пришли два конвойных в камуфляжной форме, обыскали. Раньше как: «Здравствуйте, Александр». А теперь мне кажется, что меня зовут На Выход. Я безлик, у меня нет имени, общество вынесло меня за скобки и презрительно морщит нос, хотя пока у меня пока даже судимости нет. Судимость — клеймо на всю жизнь. И когда меня будут оценивать как человека, в первую очередь посмотрят на нее. Да что лукавить, я и сам раньше думал, что сидевшие — это отбросы, мусор.
Добро пожаловать в отбросы!
Дальше начался медосмотр. Тут, в зоне, окруженной лесом, работал целый штат медиков и была огромная санчасть, где я разделся, сдал вещи на дезинфекцию.
Врачи документы от руки не заполняли. Был общий файл, куда каждый медик, а было их трое, вносил заключение, потом его распечатывали и прикрепляли к общему делу.
Круглолицый седой как лунь хирург поглядывал на меня с интересом, а потом спросил так, словно знал меня сто лет:
— Что ж ты, Саша, такого натворил, что тебя в Санаторий упекли? — Он прочел недоумение на моем лице и пояснил: — Болею за «Титан», помню тебя. Хорошо играл! Ах, как хорошо! Любо-дорого смотреть.
— Так, может, оправдают, — без особой уверенности сказал я, косясь на конвойных, бдящих у выхода.
Судя по смешку врача, который точно знал больше меня, он не верил в положительный исход.
— Сюда кто попало не попадает. Только, кхм… впрочем, статья у тебя подходящая для этого места.
Я прочитал его желания: врач искренне желал мне свободы.
— Свяжитесь с Димидко Сан Санычем, — прошептал я. — Скажите, что я здесь и ни в чем не виноват. Меня оговорили.
— Разговорчики! — рявкнул конвойный.
— Разговорчики, — повторил врач и едва заметно кивнул.
Затем распечатал файл, протянул лист, к нему крепился еще один, маленький, чистый, и дал ручку.
— Распишись. — И пальцем в белый лист тычет — пиши, мол, только быстро.
Верить в тюрьме нельзя никому. Вполне могло быть, что этому товарищу приказали меня расшевелить, чтобы вычислить мои контакты. С помощью «эмпатии» вычислить намерения я мог без труда: этот врач хотел помочь, хотел, чтобы меня отпустили, и я играл за «Титан».
«Димидко. Тренер, скажите, что я здесь, — написал я. — Лиза Вавилова — где???»
Прочтя имя девушки, он поджал губы, накрыл рукой записку, кивнул.
— Здоров, как конь.
Затем меня усадили на стул, медбрат в фартуке велел наклонить голову и принялся сбривать волосы. Ощущение было, словно прошлую жизнь срезают, вот ее куски падают на пол. Пара минут — и ее выбросят в мусорное ведро. Все равно, кем ты был. Теперь — ни прав, ни имени, ни рода.






