Нам приносили серебряные блюда с нежным мясом, свежий хлеб, фрукты, которые в это время года казались чудом. Фред постепенно возвращался к жизни. Движения становились увереннее, хотя он всё еще предпочитал проводить большую часть дня, полулежа на подушках и не выпуская моей руки. Я начала приобретать округлые черты, много смеялась, словно и не было того, что пришлось пережить совсем недавно. Я набиралась сил, а главное, во мне компилировалось столько счастья и любви, что казалось, они разорвут меня изнутри. Мы спали в обнимку, и я впервые за долгое время спала без кошмаров. В этом мире, полном грязи и опасности, я обрела ту близость, которой мне так не хватало в моём технологичном, стерильном и одиноком двадцать первом веке. Долгими вечерами я рассказывала ему о своём прежнем мире. Огромные города из стекла и стали, машины, летающие по небу, поезда, с огромной скоростью преодолевающие континенты, маленькие коробочки в карманах, способные связать тебя с любым человеком на планете. Фред слушал, затаив дыхание, задавая тысячи вопросов. Его живой ум впитывал информацию, как губка. Он пытался представить себе электричество и то, как можно лечить болезни без кровопусканий, просто давая человеку маленькую таблетку. — А там... — он запнулся, глядя на танцующее пламя в камине, — там у тебя остался кто-то? Ты кого-то любила в той жизни? Вопрос ударил в цель, но не вызвал боли, только легкую грусть и ясность. Я задумалась лишь на секунду, перебирая в памяти лица мужчин, которые проходили через мою жизнь. Коллеги, случайные партнеры и того, с кем я пыталась построить что-то похожее на семью. — Нет, Фред, — ответила я, и мой голос звучал твердо. — Там Бог не дал мне любви. Ни женской, ни материнской. Я вспомнила свои последние отношения — сухие, полные невзаимности, претензий и эмоционального холода. Мы жили как соседи, делили счета, но никогда не делили души. Это я видела сейчас так отчётливо, так ясно и так контрастно, что удивлялась, как могла так жить, быть слепой и глухой? В том мире я была слишком занята своей работой, своим слепым обожанием человека, которого боготворила. — Я только здесь, рядом с тобой, поняла, что такое по-настоящему принадлежать другому человеку. И что значит, когда кто-то принадлежит тебе. Не как собственность, а как часть дыхания.

Об этой истории
Я воображала себя лишь тенью великого Мастера и верила, что в этом моё назначение. Но даже оказавшись на обочине жизни, я не поняла главного: Мастер — это я! Теперь Вере, которую зовут Фэйтелин, или просто Фэйт, придётся узнать о себе много нового. Попаданке стоит запомнить: здешний город похож на Лондон XVIII века. И кроме промышленной революции, тут хватает занятий, в которые приличным барышням лучше не соваться. Но мы не робкого десятка! Обложку нарисовала Валерия Пономарёва. Жена мастера Марьяна Брай Я воображала себя лишь тенью великого Мастера и верила, что в этом моё назначение. Но даже оказавшись на обочине жизни, я не поняла главного: Мастер — это я! Теперь Вере, которую зовут Фэйтелин, или просто Фэйт, придётся узнать о себе много нового. Попаданке стоит запомнить: здешний город похож на Лондон XVIII века. И кроме промышленной революции, тут хватает занятий, в которые приличным барышням лучше не соваться. Но мы не робкого десятка! Обложку нарисовала Валерия Пономарёва. ==================== Жена мастера Жена мастера Глава 1 Мои пальцы всегда знали больше, чем мой разум. Ещё до того, как я научилась читать ноты, я могла на слух определить фальшивую струну на старом бабушкином пианино, а звук заедающего механизма часов вызывал во мне почти физическую боль. Неудивительно, что я, девочка, выросшая среди шестерёнок и камертонов, выбрала путь реставратора. Я не просто чинила сломанное, я вдыхала жизнь в умолк





