Я посмотрела на мамину фотографию, которую поставила на туалетный столик.
— Я знаю. Она рядом.
Церемония была короткой — регистратор, клятвы, кольца. Ничего лишнего, ничего показного.
Саша ждал меня у шатра — в темно-синем костюме, без галстука, с расстегнутым воротом. Он выглядел моложе своих сорока шести — или мне так казалось, потому что любовь искажает оптику.
Когда я подошла, он смотрел на меня так, что я забыла слова, которые репетировала. Все заготовленные фразы, все продуманные метафоры — испарились. Остались только его глаза — серые с синим, в которых я видела все: и страх, и радость, и обещание.
— Ты красивая, — сказал он. И голос дрогнул — впервые на моей памяти. — Невозможно.
— Ты тоже ничего.
— «Ничего» — это лучшее, на что я могу рассчитывать?
— «Ничего» от меня — это высшая оценка. Спроси Леру.
Он рассмеялся — тихо, нервно, по-человечески. И взял мою руку.
Мы произнесли клятвы — не стандартные, не из шаблона. Свои.
Он сказал: «Я обещаю не прятаться. Не закрываться за работой, не молчать, когда нужно говорить. Обещаю быть рядом — не идеальным, не всезнающим, не всегда правым. Просто рядом. Каждый день, который нам отведен».
Я сказала: «Я обещаю не бояться. Не убегать от чувств, не прикрываться гордостью, не притворяться, что справляюсь, когда не справляюсь. Обещаю строить — не только дома, но нас. По кирпичику, по дню. Даже когда трудно. Особенно когда трудно».
Мы обменялись кольцами. Поцеловались — коротко, нежно, под аплодисменты двадцати человек, которые знали нашу историю и все равно — или именно поэтому — верили в нас.
На приеме Максим встал с бокалом.
Стол притих. Аня сжала его руку под столом — я видела. Маргарита промокнула глаза салфеткой заранее.
— Полтора года назад, — начал Максим, и его голос был ровным, но за ровностью я слышала работу, которую он проделал, чтобы стоять здесь и говорить эти слова, — я узнал, что мой отец встречается с девушкой, с которой до этого встречался я. И я был... — он поискал слово, — в ярости. Мягко говоря.
Тихий смех за столом. Саша рядом со мной напрягся. Я положила руку на его колено.
— Я сделал вещи, за которые мне стыдно, — продолжил Максим. — Пытался их разлучить. Нашел союзников. Действовал за спиной. И только потом — через месяцы, через разговоры с психологом, с Аней, с самим собой — понял, что злился не на них. Злился на жизнь, которая забрала маму и оставила мне отца, который не умел быть отцом.
Маргарита плакала. Нина Петровна — тоже. Саша рядом со мной сидел неподвижно, как камень.
— А потом я увидел, каким он стал рядом с Евой, — Максим посмотрел на нас. — Живым. Настоящим. Тем папой, которого я ждал все детство. Он начал звонить мне первым. Спрашивать, как у меня дела — не из вежливости, а по-настоящему. Он смеется, спорит, рисует — черт возьми, он снова рисует.






