Я не видел его таким ни разу в жизни.
Максим поднял бокал.
— За Еву — женщину, которая не сдалась, когда весь мир был против нее. Которая была честна, когда честность стоила дороже лжи. Которая вернула моему отцу жизнь — а мне вернула отца. — он помолчал. — И за папу. Который наконец научился жить. Мама бы гордилась. Я — тоже.
Тишина. Потом — аплодисменты, громкие, неровные, мокрые от слез.
Саша встал, обошел стол и обнял сына — крепко, долго, так, как обнимают люди, которые слишком поздно научились это делать, но наконец научились.
Я смотрела на них — и мир вокруг расплывался, потому что я плакала, и смеялась, и была счастлива так, что грудная клетка не вмещала.
Первый танец — медленный вальс, который ни один из нас толком не умел.
— Ты наступаешь мне на ноги, — сказал Саша.
— А ты ведешь не в ту сторону.
— Я веду идеально. Это музыка играет не в том темпе.
— Конечно. Музыка виновата.
Мы кружились — неловко, не в такт, задевая друг друга локтями. Идеальная катастрофа. Наша.
— Счастлива? — прошептал он.
— Безумно.
— Жалеешь о чем-нибудь?
— О том, что не взяла уроки танцев.
— Кроме этого?
— Ни о чем. Ни об одной секунде.
Он наклонился и поцеловал меня — посреди танца, посреди музыки, посреди нашей неуклюжей, прекрасной, невозможной истории.
----------
Глава 25. Дом
Три года спустя.
Дом стоял на опушке соснового леса в часе езды от Москвы — тот самый дом, который Саша начал рисовать карандашом на кульмане в своем кабинете. Два этажа. Дерево и камень. Веранда вдоль всего фасада. Окна — огромные, от пола до потолка, через которые свет заливал каждый угол в любое время суток.
Мы проектировали его вместе — первый совместный проект, который чуть не стоил нам отношений, потому что два архитектора в одном доме — это война за каждый квадратный сантиметр. Он хотел минимализм; я хотела тепло. Он настаивал на бетоне; я — на дереве. Он рисовал плоскую крышу; я — скатную, с мансардой.
В итоге получилось нечто среднее — и лучше, чем мог бы создать каждый из нас в одиночку. Его чистые линии смягчались моими деревянными текстурами. Моя любовь к свету уравновешивалась его чувством пропорции. Дом был похож на нас — два разных человека, которые научились звучать вместе.
Октябрьское утро. Суббота.
Я стояла на веранде с кружкой в руках — той самой, с отбитой ручкой. Кофе остывал, но мне было все равно, потому что перед глазами разворачивалось то, ради чего стоило пережить все: и боль, и страх, и годы одиночества, и потери.
Саша сидел на ступеньках внизу. Рядом с ним — Елена. Маленькая, полуторагодовалая, с темными волосами и серыми глазами, которые она унаследовала от отца. Она серьезно ковыряла палкой землю рядом с клумбой и объясняла что-то на своем языке — смеси слогов, звуков и интонаций, которые понимала только она.






