ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Он — родитель моего бывшего молодого человека. Он — мой начальник. Он — тот, из-за кого я забыла, как дышать. На торжестве по случаю дня рождения его сына я влюбилась в отца именинника. Через 30 дней я уже была сотрудницей его компании. Ещё через 30 дней мы целовались в пустом кабинете, осознавая, на какой риск идём. За нами следят репортёры. Мой экс-парень плетёт интриги. А Александр Захаров, холодный делец, вдруг заявляет: «С тобой я хочу продолжать, а не просто существовать». Я — его самый безрассудный ход. Он — моё избавление. Но достаточно ли у нас отваги построить новую семью на руинах старой? Это повествование о запретном чувстве. О двух израненных людях, нашедших друг друга в неподходящем месте и в неподходящее время. О том, что любовь не спрашивает разрешения — но расплачиваться за неё приходится храбростью. Мужчина с тяжёлым прошлым. Сохраняйте в библиотеку и оценивайте. Читать дальше

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Саша слушал — с тем же выражением сосредоточенного внимания, с которым слушал доклады на совещаниях.

— Она говорит, что червяк ушел, — перевела я сверху.

— Я понял. Мы договорились, что он вернется после обеда.

— Ты договорился с червяком?

— Я владелец строительной корпорации. Я могу договориться с кем угодно.

Елена подняла голову, посмотрела на отца, потом на меня — и улыбнулась. Мамина улыбка — широкая, без оглядки, без стеснения. Улыбка человека, который еще не знает, что мир бывает жестоким, и поэтому улыбается ему целиком.

Мы назвали ее Еленой — и этот выбор не был мучительным, как я боялась. Саша предложил, и в его голосе не было ни вины, ни тоски — только спокойная уверенность человека, который наконец примирился с прошлым.

«Две Елены в моей жизни, — сказал он, когда она родилась, держа крошечный сверток в больших руках. — Одна научила меня любить. Вторая напомнит, зачем».

Максим стал крестным. Когда священник передал ему дочь — он держал ее так осторожно, будто она была из стекла, и смотрел с выражением, которое я видела у него впервые: не боль, не сложность, не внутренняя работа — а чистая, незамутненная нежность.

— Привет, мелкая, — сказал он тихо. — Я — твой брат. Буду учить тебя плохому.

— Не будешь, — сказал Саша.

— Буду, — сказал Максим. — Это моя обязанность.

Аня фотографировала их — щелкала камерой телефона, смеялась, плакала, говорила одновременно. «Максим, поверни ее к свету! Нет, другому свету! Подожди, у нее глаза закрыты. Открой глаза, малышка, тетя Аня хочет шедевр!»

Маргарита стояла в стороне и промокала глаза платком — уже третьим за час.

Паллиативный центр в Барселоне открылся весной. Я прилетала на церемонию — с Сашей и четырехмесячной Еленой, которая проспала весь перелет и проснулась с видом человека, который совершенно не впечатлен Средиземноморьем.

Центр был красивым. Нет — правильным. Белые стены, большие окна, веранда, по которой гуляли пациенты — медленно, под руку с медсестрами, щурясь от солнца. Внутренний сад — с апельсиновыми деревьями и фонтаном, тихий звук которого был слышен из каждой палаты. Комната тишины — круглая, мягкая, как кокон, с куполом, через который лился свет.

Я стояла в этой комнате — одна, пока Саша гулял с Еленой по саду — и думала о маме. О том, как она лежала в коридоре больницы, на узкой кровати у стены, и смотрела в потолок, покрытый пятнами. О том, как заслуживала другого — этого потолка, этого света, этой тишины.

— Я построила, мам, — прошептала я. — Не для тебя — для других. Но из-за тебя. Все — из-за тебя.

Свет из купола падал на мои руки, и я увидела на них тени листьев из сада — подвижные, живые.

Мамин голос — в памяти, не наяву: «Живи, Ева. Не бойся. Люби».