Саша слушал — с тем же выражением сосредоточенного внимания, с которым слушал доклады на совещаниях.
— Она говорит, что червяк ушел, — перевела я сверху.
— Я понял. Мы договорились, что он вернется после обеда.
— Ты договорился с червяком?
— Я владелец строительной корпорации. Я могу договориться с кем угодно.
Елена подняла голову, посмотрела на отца, потом на меня — и улыбнулась. Мамина улыбка — широкая, без оглядки, без стеснения. Улыбка человека, который еще не знает, что мир бывает жестоким, и поэтому улыбается ему целиком.
Мы назвали ее Еленой — и этот выбор не был мучительным, как я боялась. Саша предложил, и в его голосе не было ни вины, ни тоски — только спокойная уверенность человека, который наконец примирился с прошлым.
«Две Елены в моей жизни, — сказал он, когда она родилась, держа крошечный сверток в больших руках. — Одна научила меня любить. Вторая напомнит, зачем».
Максим стал крестным. Когда священник передал ему дочь — он держал ее так осторожно, будто она была из стекла, и смотрел с выражением, которое я видела у него впервые: не боль, не сложность, не внутренняя работа — а чистая, незамутненная нежность.
— Привет, мелкая, — сказал он тихо. — Я — твой брат. Буду учить тебя плохому.
— Не будешь, — сказал Саша.
— Буду, — сказал Максим. — Это моя обязанность.
Аня фотографировала их — щелкала камерой телефона, смеялась, плакала, говорила одновременно. «Максим, поверни ее к свету! Нет, другому свету! Подожди, у нее глаза закрыты. Открой глаза, малышка, тетя Аня хочет шедевр!»
Маргарита стояла в стороне и промокала глаза платком — уже третьим за час.
Паллиативный центр в Барселоне открылся весной. Я прилетала на церемонию — с Сашей и четырехмесячной Еленой, которая проспала весь перелет и проснулась с видом человека, который совершенно не впечатлен Средиземноморьем.
Центр был красивым. Нет — правильным. Белые стены, большие окна, веранда, по которой гуляли пациенты — медленно, под руку с медсестрами, щурясь от солнца. Внутренний сад — с апельсиновыми деревьями и фонтаном, тихий звук которого был слышен из каждой палаты. Комната тишины — круглая, мягкая, как кокон, с куполом, через который лился свет.
Я стояла в этой комнате — одна, пока Саша гулял с Еленой по саду — и думала о маме. О том, как она лежала в коридоре больницы, на узкой кровати у стены, и смотрела в потолок, покрытый пятнами. О том, как заслуживала другого — этого потолка, этого света, этой тишины.
— Я построила, мам, — прошептала я. — Не для тебя — для других. Но из-за тебя. Все — из-за тебя.
Свет из купола падал на мои руки, и я увидела на них тени листьев из сада — подвижные, живые.
Мамин голос — в памяти, не наяву: «Живи, Ева. Не бойся. Люби».






