ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я учитель английского в Лисбонской школе. Жизнь моя была тихой и размеренной: сочинения, ученики, бывшая жена, которая считала меня эмоциональным пнем. Так и текла бы она дальше, если бы в один из последних дней учебного года мне не позвонил Эл — старик, державший закусочную, куда я ходил годами. За сутки он превратился из крепкого пятидесятилетнего мужика в дряхлого старика с раком легких. Он похудел на сорок фунтов, поседел и потерял зубы. А потом повел меня на склад за кухней и сказал, что там есть кое-что, что нужно «пережить». Дверь открылась — и мир, каким я его знал, закончился.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я говорю себе (с надеждой и со страхом), что три недели, прожитые мной в «Лиственнице», не могли чего-то сильно изменить; Эл когда-то четыре года прожил в прошлом и вернулся в неповрежденное настоящее… хотя, должен признать, я задумывался о его возможном отношении к гибели Мирового Торгового центра или к землетрясению в Японии. Я уверяю себя, что тут нет ни единой связи… но все равно не перестаю об этом думать.

Я должен был бы также сказать вам, что больше не думаю о 2011 как о настоящем. Филипп Ноулен был Человеком Без Своей Страны; я — Человек Без Своего Времени[716] . Даже если 2011 год все еще есть, я буду в нем визитером, чужеземцем.

Рядом со мной на столе лежит почтовая открытка, на ней изображены машины, которые выстроились перед большим экраном. Это единственные почтовые открытки, которые продаются в закусочной Лисбонского драйв-ина. Я уже написал текст, и я уже написал адрес: мистеру Дикону Симонсу, Средняя школа, Джоди, Техас. Я начал было писать Денхолмская консолидированная средняя школа, но ДжСШ станет ДКСШ только в следующем году, а может, и еще позже.

Послание такое:«Дорогой Дик. Когда появится новая библиотекарша, наблюдайте за ней. Ей будет нужен добрый ангел, в частности, в апреле 1963 года. Прошу, поверьте мне».

«Нет, Джейк, — слышу я, как шепчет мистер Охровая Карточка. —Если Джону Клейтону заведомо определено ее убить, а этого не произойдет, произойдут изменения…и, как вы самые это видели, изменения эти не будут к лучшему. Неважно, какими бы благими не были ваши намерения».

«Но это же Сэйди! — возражаю я ему, и, хотя я никогда не принадлежал к тем, кому называют плаксами, сейчас у меня начинают катиться слезы. Они такие мучительные, такие жгучие. —Это Сэйди, и я люблю ее! Разве для меня возможно оставаться в стороне, когда он может ее убить?»

Ответ сопротивляющийся, как прошлое:«Завершите этот цикл» .

Поэтому я рву на куски почтовую открытку, кладу их во всегда у меня чистую пепельницу, произвожу поджог. Здесь нет дымовой сигнализации, чтобы раззвонить на весь мир, что я наделал. Здесь звучат лишь мои хриплые рыдания. Это так, словно я убил ее собственными руками. Скоро я похороню свой кофр с этой рукописью, и тогда вернусь в Лисбон-Фолс, где, вне всяких сомнений, меня будет очень рад увидеть мистер Охровая Карточка. Я не буду вызывать такси; у меня есть намерение пройти весь этот путь пешком, под звездами. Думаю, я хочу проститься. Сердца не разрываются на самом деле. Если бы они могли.

А сейчас я никуда не иду, кроме как в кровать, где уткнувшись лицом в подушку, и буду молиться Богу, в которого не совсем верю, чтобы послал моей Сэйди какого-нибудь доброго ангела, чтобы она могла жить. И любить. И танцевать.

Прощай, Сэйди.

Ты никогда меня не знала, но я люблю тебя, сердце мое.