Спас всех.
— Ерунда. Это моя работа, — ответил я.
Маша засмеялась.
— Знаешь, когда ты вот такой, взрослый, это звучит абсолютно серьёзно и убедительно.
— Это и раньше звучало серьёзно, — заметил я. — Что поделать, если мы проводим большую часть жизни в детском теле.
— Лучше бы вас оживляли двадцатилетними.
— Клонов растить тяжело, а у тушки есть наилучший период восприятия чужого сознания — с двенадцати до четырнадцати лет. Это Эля так тушку подрастила, случайно.
— И где великий серафим?
Я пожал плечами.
— Вершит в небесах великие дела. Шучу. Ей тоже нелегко, она никак не может вернуться в свою привычную форму.
— Тоже своего рода дитячество? — вздохнула Маша.
— Ага…
Из-за стены доносилась музыка. Народ веселился вовсю и вроде как моё бегство прошло незамеченным.
— Как тебе Титан? — спросила она.
— Служба как служба. Разницы особой нет. По ребятам скучаю, но теперь Джей прилетел… Привыкну. Своя специфика с работой у Кольца, конечно… — Я увлёкся, но вдруг понял, что Маша смотрит на меня с улыбкой. — Извини. Нормально Титан.
— Устроились хорошо?
— Да. Поселили внизу, но какая разница.
— Нас тоже внизу, — обрадовалась Маша. Посмотрела на меня задумчиво. — Ты решил убежать с чествования?
— Угу.
— Понимаю. И поддерживаю. Слушай, если возвращаться не намерен…
Я замотал головой.
— Поможешь разобраться? У меня душевая в комнате устроена не так, как на Каллисто, я утром не нашла, как напор регулировать.
— Да, тут чуть другая система, — согласился я, мысленно удивившись, что Маша не справилась. — Но ничего сложного, я покажу.
— Тогда пошли? — Она легко встала.
Я тоже поднялся. И вдруг почувствовал, как забухало сердце.
Порой я торможу, но не совсем же дурак!
Или придумываю себе то, чего нет?
— Если не хочешь, то как-нибудь справлюсь сама, — медленно проговорила Маша.
— Пойдём, — сказал я.
Мы пошли рядом, как-то совершенно естественно, и, когда спустились на нижний жилой уровень, я взял Машу за плечи и поцеловал. По-настоящему, в губы. Мы несколько мгновений так стояли, а потом она потащила меня за собой, не переставая целоваться, открыла дверь в комнату, мы вошли и некоторое время так и стояли, прежде чем закрыть дверь. Потом я чуть отстранился и спросил:
— Скажи честно, зачем?
Я думал, что она скажет: «В благодарность за спасение». Или: «Хочу быть твоей первой женщиной». Или: «Раз уж ты стал взрослым, то должен научиться взрослой жизни». Ну, что-нибудь такое, про меня.
Но Маша сказала совсем другое.
— Мне очень холодно и страшно. Я одна не смогу уснуть. Если ты уйдёшь, то позову кого-нибудь другого.
Я её понимал. И это было сказано по-настоящему честно.
Я посмотрел на экран — камера была заклеена кусочком скотча, на зеркало наброшена блузка, и ещё две камеры, про которые я знал, были так или иначе закрыты.
— Не уйду, — пообещал я.






