— Не кулаком, — осадила его Елизавета, накидывая соболью шубку. — Умом. Собирайтесь. Едем в слободу.
* * *
Мастерская находилась верстах в двадцати от города, у небольшой речушки, что не замерзала до конца даже в лютые морозы из-за быстрого течения да сбросов всякой дряни. Ехали мы молча. Я дремал в возке, который гнал молчаливый ямщик, рядом с Елизаветой, наслаждаясь теплом и запахом её духов, а Бугай трясся верхом, изображая почётный эскорт и всем своим видом показывая, что предпочёл бы сейчас лежать на печи.
О том, что мы приехали, я понял не по остановке возка, а по запаху.
Даже сквозь плотный войлок и закрытые шторки просочилось такое амбре, что у меня заслезились глаза. Пахло не просто дерьмом. Пахло концентрированной, выдержанной веками смесью мочи, тухлого мяса, извести и разложения.
Мы с Лизой вышли на воздух.
Бугай, герой штурмов и гроза татар, человек, который мог голыми руками выпотрошить барана, вдруг позеленел. Он прикрыл нос рукавом тулупа и издал звук, похожий на сдавленный рык раненого медведя.
— Мать пресвятая богородица… — просипел он. — Батя, это что? Тут что, черти сдохли? Все разом?
— Это деньги пахнут, Бугай, — усмехнулся я, стараясь дышать через рот. — Привыкай. Кожевенное дело — оно такое.
Мастерская представляла собой длинный, приземистый сарай, срубленный из почерневших бревен. Вокруг валялись кучи каких-то обрезков, чаны, колоды, старые корыта и жерди. Снег здесь был не белым, а грязно-бурым.
Внутри в нос ударило еще сильнее. Полумрак, пар от чанов, фигуры людей в кожаных фартуках, шлепающих по мокрому полу. Работа кипела. Кто-то мездрил шкуру огромным ножом на колоде, кто-то ворочал шестом в чане.
Мужики, увидев хозяйку, побросали работу, стянули шапки. Смотрели исподлобья, хмуро. Особенно на меня — чистого, в добром кафтане, чужака.
Я не стал строить из себя барина. Скинул шубу на лавку, оставшись в зипуне, закатал рукава. Нужно было показать, что я не боюсь испачкаться.
— Ну, показывайте, как вы тут колдуете, — сказал я старшому, кряжистому мужику с бородой, похожей на мочало в дегте.
Тот сплюнул в опилки.
— Да как деды учили, так и колдуем. В золе мочим, в квасах держим.
Я подошел к чану, где отмокали шкуры для сгона шерсти. Сунул руку, вытащил край. Шкура была склизкая, серая. Но меня беспокоило другое. Она была… рыхлой, будто волокно разошлось.
В памяти всплыл ролик с YouTube про выделку шкур где-то на севере. Там мужик толково разжёвывал всю химию процесса. Известь. Щёлочь.
— Известь чистую сыплете? — спросил я, разглядывая край, который буквально расползался под пальцем.
— А то как же, — буркнул мастер. — Чтоб волос слез.
— Потому она у вас и «горит», — констатировал я громко, чтобы слышала Елизавета. — Вы её известью жжёте. Известь ведь жрёт не только волос, она и саму кожу разъедает.






