Щёлочь слишком ядрёная.
— Иш ты, умный выискался, — оскалился кто-то из угла. — А ты, казак, много шкур выделал? Саблей махать — не кожевничать.
Бугай шагнул вперед, нависая над говоруном горой мышц, но я остановил его жестом.
— Я выделал достаточно, чтобы знать: если кожу передержать в такой щёлочи, сапог из неё лопнет через месяц.
Я повернулся к Елизавете. Она стояла чуть в стороне, прижав платок к носу, но смотрела внимательно.
— Елизавета Дмитриевна, прикажи им сменить раствор.
— На что? — спросила она.
— Золу оставьте. А после извести кожу нужно в квас класть. Кислого теста добавить, браги старой, отрубей закисших.
Мастера загомонили.
— Тесто? В чан? Перевод добра!
— Смеетесь, что ли?
— Тихо! — голос Елизаветы хлестнул, как кнут. Гомон стих. — Делайте, что есаул велит.
— Но, матушка барыня… — заныл старшой.
— Я сказала — делайте. Тесто с пекарни привезут. Золу просеять. А сколько класть… — она посмотрела на меня.
— Ведро закваски на чан, — выдал я навскидку, вспоминая примерные объёмы из видео. — Известь волос снимает, это верно. Но она и кожу жжёт. А квас её смягчит. Щёлочь из шкуры выйдет, кожа станет мягче, но крепость сохранит.
Они смотрели на меня как на юродивого. Переводить хлеб на говно — это в их понимании было кощунством. Но спорить с хозяйкой, за спиной которой стоял дубовый трёхстворчатый шкаф по имени Бугай, никто не решился.
Мы пошли дальше.
В углу, у ворот, были свалены готовые шкуры. Они сохли прямо на сквозняке, покрываясь инеем.
— А это что? — я ткнул пальцем в задубевший, покоробленный пласт. — Вы зачем мокрое на мороз выставили?
— Так сохнет же, ветром обдувает, — удивился мастер.
— Оно не сохнет. Оно рвется изнутри. Вода в лед превращается, рвет волокна. Потом такая кожа как жесть становится.
Я схватил уголь, валявшийся у печи, и прямо на стене набросал примитивную раму.
— Сушить в тепле. Но не у печи, чтоб не пересохло. Рамы нужны. Растягивать шкуру на раме, гвоздиками по краям прибить, и ставить в дальний угол, где воздух ходит, но мороза нет. Тогда она ровной будет, как стол, и мягкой.
Мастера молчали. Они видели, что я не просто языком чешу, а дело говорю. Но признать правоту чужака было выше их сил.
И тут я решил добить их окончательно.
— Черную кожу как красите? — спросил я, отряхивая руки от угольной пыли.
— Сажей с жиром мажем, — буркнул старшой. — Или дегтем.
— Потому она у вас и пачкается, и цвет лезет, — кивнул я. — А хотите черноту такую, чтоб как вороново крыло? И чтоб на века?
В глазах Елизаветы загорелся тот самый огонек жадности, смешанной с восхищением.
— Как?
— Железо и дуб, — сказал я.
Я подошел к верстаку, где валялись обрезки коры.
— Кору дубовую варите? Варите. Это для дубления. А теперь слушайте сюда. Берете старое железо.






