Гвозди ржавые, подковы, опилки с кузни — все, что кузнец выкидывает. Заливаете это дело квасом кислым или уксусом, если не жалко. Даете постоять несколько дней, чтоб жижа рыжей стала. А потом эту жижу льете в отвар дубовой коры.
— И что будет? — спросил молодой подмастерье, открыв рот.
— Будет чернота, — ухмыльнулся я. — Железо с дубом сцепится, и кожу прокрасит. Не сверху намажет, а внутрь войдёт. Не сотрёшь.
Елизавета уже достала свою книжицу и строчила там, не обращая внимания на вонь и грязь.
— Ржавое железо… уксус… дубовый отвар… — бормотала она.
Я видел, как меняются лица рабочих. Скепсис уходил, уступая место осторожному уважению. Ремесленник — народ простой. Ты можешь быть хоть царём, но если ты не знаешь, с какой стороны за нож браться, тебя уважать не будут. А если ты знаешь секрет, как сделать работу лучше — ты мастер. Хоть и странный.
— Попробуем, — наконец выдавил старшой, почесывая в затылке. — Железа ржавого у нас навалом. Попробуем твою премудрость, казак.
Елизавета закончила писать, захлопнула книжицу и посмотрела на меня. В полумраке сарая, среди зловонных паров и грязных шкур, её взгляд сиял. Это была смесь восторга, нежности и… лёгкого тревожного страха. Так смотрят на того, кто вдруг заговорил на каком-то древнем языке или достал из рукава живую змею.
Думаю, она понимала: простой донской казак не может знать таких тонкостей. Не может рассуждать о том, почему известь жжёт кожу, отчего шкура на морозе рвётся изнутри и как железо с дубовой корой дают чёрный цвет.
— Поехали, — сказала она тихо. — Здесь дышать нечем.
* * *
Обратная дорога показалась короче. Елизавета молчала почти весь путь, глядя на заснеженные ели за окном возка. Я тоже не лез с разговорами, понимая, что в её голове сейчас крутятся шестерёнки, перемалывая увиденное. Бугай скакал где-то рядом верхом.
— Откуда? — спросила она наконец, не поворачивая головы. Одно слово.
Одно хлёсткое как пощёчина слово.
Я ждал этого вопроса. Готовил ответ. Но врать всё равно было противно.
— Бабка у меня была, — сказал я ровным голосом, глядя на свои руки. — Травница. Знахарка. Много чего знала. И как лечить, и как спирт гнать, и как металл варить. Я малой был, крутился рядом, смотрел. Что-то запомнил.
Елизавета медленно повернулась. Её серые глаза сканировали моё лицо, внимательно и цепко ища фальшь. И находили её, конечно. Она была слишком умна, чтобы поверить в байку про чудо-бабку, которая знала кожевенное ремесло лучше опытных мастеров.
Но она также была достаточно умна, чтобы не копать глубже.
— Знахарка, значит… — протянула она задумчиво и прищурилась. — Хорошая, видать, была бабка. Повезло тебе.
— Повезло, — согласился я. — Только знания эти, Лиза, — опасная штука. Сама понимаешь.






