Бугай кивнул, накинул тулуп и исчез за дверью, оставив после себя клуб морозного пара. Я же не спеша собрался, проверил нож за голенищем — привычка, ставшая второй натурой, — и двинулся в сторону Яузы.
Москва жила своей жизнью. Скрипели полозья, переругивались торговки, где-то звонил колокол. Я шёл, наслаждаясь морозцем, и думал, что жизнь, в сущности, налаживается. Порох есть, баба есть (ох, и даже две), связи обрастают мясом.
Подворье Фомы встретило меня тишиной. Ворота были приоткрыты, я просочился внутрь. Во дворе ни души, только пёс на цепи лениво гавкнул и уполз обратно в конуру. Сам хозяин обнаружился в сарае — перекладывал какие-то рогожи.
— Здорово, отец, — окликнул я его.
Фома вздрогнул, обернулся.
— А, есаул… Напугал. Чего не спится?
— Товар проверить пришёл. Открывай закрома.
Внутри пахло серой и угольной пылью. Бочонки стояли ровными рядами, как солдаты в строю. Я прошёлся вдоль ряда, словно генерал на осмотре, машинально считая. Один, второй, третий… Всё на месте.
Постучал костяшкой пальца по одному, по другому. Звук глухой, плотный. Добро.
Я провёл ладонью по крышке ближайшего бочонка и соседнего. Дерево сухое, обручи сидят крепко. Сверху лежала пыль — значит, их давно не трогали. И это был отличный признак.
— Вскрой крайний, — велел я.
Фома, кряхтя, поддел крышку стамеской.
Я зачерпнул горсть. Серые зёрна, сухие, твёрдые. Растёр на ладони — не мажутся, не слипаются. Нюхнул — пахнет резко, сухостью.
— Огня дай.
Старик протянул лучину.
Я высыпал щепоть на верстак, поднёс огонь.
Пф-ф-ф!
Сухая вспышка. Дымок сизый, без копоти. Сгорело чисто, до крупинки.
— Как песок в пустыне, — довольно констатировал я, стряхивая с пальцев невидимую пыль. — Молодец, Фома. Хранишь исправно.
Я уже было собрался хлопнуть старика по плечу и похвалить, как вдруг уши резанул звук.
Скрип.
Противный, долгий скрип открывающихся несмазанных петель ворот.
В той оглушительной тишине, что стояла на отшибе, этот звук прозвучал как выстрел над ухом.
Фома тоже услышал, вытянул шею. Я подошёл к крохотному, затянутому бычьим пузырём окошку, протёр пальцем «глазок».
Во двор входили люди.
Шестеро. Крепкие, сбитые, в добротных тулупах, но шапки на глаза надвинуты так, что лиц не разобрать. Шли не торопясь, но и не праздно — ровно, уверенно, как люди, пришедшие по делу. Несколько из них сразу разошлись чуть в стороны, будто невзначай оглядывая двор. Не стрельцы, не приказные. И на покупателей не похожи — покупатели ходят с мошной, а эти шли с дубинами. У одного на боку болталась сабля в потёртых ножнах, у другого из-за голенища торчала рукоять длинного ножа.
Внутри всё похолодело, сердце заколотилось энергичнее. Чуйка, дремавшая месяц, взвыла сиреной воздушной тревоги.
— Гости к тебе? — тихо спросил я Фому, не отрываясь от оконца.






