— Пусть пишут, — махнул я рукой. — Бумага всё стерпит. Главное, что мы свой ход сделали. Теперь обороняться им придётся.
Позже, когда Елизавета уехала к себе, мы остались с Бугаем вдвоём. Печь гудела ровно, успокаивающе. Десятник точил какой-то нож, монотонно шаркая оселком по стали.
— Устали мы, батя… — сказал он вдруг, не поднимая головы.
— Устали, — согласился я, глядя на огонь. — Москва соки пьёт похлеще вампира.
— Опять эти твои непонятны слова. Грязно тут, — продолжил Бугай. — И я не про навоз на улицах. Люди грязные. В глаза улыбаются, мёд льют, а за спиной нож точат. Тесно мне тут. Воздуха мало. В степь хочу. Там всё просто: вот враг, вот друг, вот сабля. А здесь… пойди разбери, кто кого за что продал.
Я посмотрел на своего верного спутника. Огромный, могучий, созданный для битвы и простора, он здесь чах, как дикий зверь в клетке.
— Ты в последнее время и правда философом стал. Потерпи, Бугай. Немного осталось.
— Да терплю я. Ради дела терплю. Ради тебя. Но как представлю, что ещё недели тут сидеть… выть хочется.
— Нам не нужно всех злодеев побеждать, — тихо сказал я. — Мы не какие-нибудь латинские рыцари и не опричники. Наша цель простая — уехать раньше, чем они нам очередной сюрприз устроят. Уехать с порохом, со свинцом, с обозом. Это наш главный приз. Всё остальное — мышиная возня, шум. Пусть грызут друг друга, пусть интриги плетут. Нас здесь уже не будет.
Бугай отложил нож, посмотрел на меня своими глазами.
— Весна скоро, батя? Настоящая?
— Скоро. Солнце уже по-другому светит. Дороги вскроются, наст окрепнет. И рванём. Ты только не раскисай. Мне твоя спина крепкая нужна.
— Моя спина всегда при мне, — усмехнулся он. — И за тобой. Ты это знаешь.
— Знаю.
Я закрыл глаза. Впереди была весна. Степь. Острог. Белла. И этот образ был ярче и теплее, чем любые московские огни. Мы выживем. Мы вывезем этот чёртов порох со свинцом. И мы построим свой дом, назло всем Засекиным, Орловским и прочим «Петрам… -ариу».
Главное — дождаться.
* * *
Время в ожидании тянется медленно, как холодный мёд. Но время выздоровления — штука иная. Оно скачет рваным аллюром: то несётся, когда боль отступает, то замирает, стоит лишь неловко повернуться и потревожить ноющие рёбра.
Прошло несколько дней. Дней тихих, странных, наполненных запахом мазей Елизаветы и скрипом половиц во флигеле.
Ответ от Голицына пришёл с тем же неприметным посыльным, что и раньше. Никаких сургучных печатей с гербами, никаких фанфар. Просто сложенный вчетверо лист бумаги, переданный из рук в руки.
Я развернул его, пробегая глазами по строкам. Почерк был крупный, властный, буквы наезжали друг на друга, словно толкались в очереди.
«Дошло до самого верха. Матвей Фомич имел бледный вид и долго кланялся. Спесь с него сбили.






