Извет твой в Разбойном приказе велено закрыть „за недостачею улик“, но урок усвоен. Псы отозваны. Живи пока вольно, казак».
Я выдохнул, чувствуя, как с плеч свалился невидимый, но чертовски увесистый мешок. Голицын свое дело сделал. Засекин получил по носу и отполз зализывать раны. «Недостаток улик» — это, конечно, бюрократическая фига в кармане, но мне не нужна была голова боярина на блюде. Мне нужна была тишина. И я её получил.
— Подожди минуту, — сказал я гонцу, который уже собирался раствориться в сумерках.
Метнулся к своей суме, порылся в вещах. Пальцы нащупали холодную сталь ножен. Турецкий кинжал. Трофей, взятый мной ещё при осаде острога. Серебряная насечка, рукоять из моржовой кости, клинок — острая злоба дамасской стали.
В XVII веке хорошее оружие — валюта твёрже золота. Подарок, который не стыдно принять даже родовитому князю. Я взял с собой и берёг его на самый особый случай. И, кажется, этот случай настал. Нельзя оставаться в долгу у сильных мира сего. Долг платежом красен, а благодарность — подарком.
— Передай Борису Андреевичу, — я вложил кинжал в руки посыльного. — Скажи: «От есаула Семёна, с нижайшим поклоном за науку и защиту. Пусть сталь эта врагов его разит так же верно, как слово боярское».
Гонец кивнул, спрятал клинок под кафтан и исчез.
С того дня воздух вокруг меня стал чище. Навязчивое ощущение чужого взгляда в спину, которое преследовало меня последние недели, испарилось. Люди Засекина исчезли с улиц, словно их ветром сдуло. Слежка прекратилась. Мы с Бугаем снова могли ходить по Москве, не оглядываясь каждых пять секунд и не держа руку на рукояти ножа.
Но расслабляться было нельзя. Зверь отошел, но не сдох. Затишье может быть долгим, а может лопнуть завтра к обеду.
Зима медленно, неохотно, но сдавала позиции. Солнце уже не просто светило, а начинало припекать маковки церквей. Дни стали длиннее, сугробы осели, покрывшись ледяной коркой наста. До той самой поры, когда реки вскроются, а дороги станут проходимы для саней, оставалось, грубо говоря, недели три.
Я начал считать эти дни. Отмечал их в уме, как зарубки на прикладе. Каждый прожитый день в Москве был монетой, брошенной в копилку судьбы. Орел — шанс укрепить связи, подготовить обоз, добыть еще припасов. Решка — риск, что Засекин передумает, что Григорий выкинет фортель, что что-то пойдет не так.
Надо было возвращать форму. Тело застоялось, мышцы просили работы.
— Бугай! — скомандовал я одним утром, выходя на крыльцо в одних портах и рубахе. — Пали крепкие бери — саблями будут.
Десятник, жевавший горбушку хлеба, поперхнулся, но в глазах его зажегся огонек.
Мы вышли на задний двор усадьбы фон Визина, где снег был утоптан до состояния бетона. Размялись. Мороз щипал кожу, но внутри меня разгорался жар.






