— Ларион Афанасьевич велел кланяться, — молвил он. — Сказал: «Казак дельный, надёжный. Если ещё приедет — приму без очереди».
Я был приятно удивлён. Без очереди к старшему дьяку Разряда, да ещё и к Лариону. Для любого просителя в Москве это предел мечтаний, почти как войти прямо в царские палаты.
— Ну что, Бугай, — сказал я, вечером, оглядывая наш готовый к, походу табор. — Осталась малость. Закупиться по мелочи — и можно выдвигаться в путь.
* * *
Утро следующего дня. Торговые ряды гудели, как растревоженный улей. Грязь чавкала под сапогами, пахло пирогами, рыбой и прелым сеном. Но я шёл не за роскошью.
Я шёл как рачительный хозяин.
Соль. Два мешка «пермянки», чистой, белой. В степи соль — жизнь. Мясо сохранить, рыбу засолить.
Иглы. Английские, стальные, целый набор. И нитки — льняные, прочные. В остроге каждая иголка на вес золота, бабы (если появятся) и казаки спасибо скажут.
Специи. Перец, гвоздика. Немного, дорого, но для крепости помогает, и дух боевой поднимает.
И лекарское. Травы сушёные, о которых Прохор просил. Корпия чистая. Несколько склянок с маслами.
Я ходил между рядами, торговался до хрипоты, выгадывая каждую копейку, и чувствовал себя тем, кем и должен был быть. Есаулом. Добытчиком. Тем, кто тащит в дом всё, что плохо и хорошо лежит, лишь бы дом стоял.
На обратном пути, проходя мимо лавки с украшениями, я замер.
На прилавке лежали бусы. Яркие, стеклянные, переливающиеся на солнце. Простая безделушка.
Я вспомнил Беллу. Как загораются её глаза, когда она видит что-то красивое.
— Почём нитка? — спросил я торговца.
— Три копейки, служивый.
Я бросил монеты. Спрятал бусы в карман.
Маленький откуп. Жалкая попытка заглушить голос совести…
* * *
Я пришёл на Ордынку под вечер, когда серое московское небо начало наливаться лиловой синевой сумерек. Елизавета ждала.
В горнице было жарко натоплено. В печи гудело пламя, пожирая сухие берёзовые поленья, а на столе, накрытом белой скатертью, стоял ужин, достойный встречи важных послов. Запечённая птица, осетрина на серебряном блюде, пироги, кувшин с вином, от которого шёл пряный пар — всё было готово. Она сидела в кресле, прямая, как струна, одетая в то самое тёмно-синее платье с серебряным шитьём.
Мы сели за стол.
— Значит, путь решили? — спросила она, разливая вино. Рука её не дрогнула, ни капли не упало на скатерть.
— Решили, — кивнул я, принимая кубок. — До Тулы идём ходко, там ночуем на постоялом дворе твоего приказчика. Потом Елец. В Ельце сменим лошадей, если понадобится, и купим овса.
— В Ельце у меня свои люди, — подхватила она ровно, словно читала по бумажке. — Спросишь посадского старосту Кузьму, скажешь, от боярыни Строгановой. Он даст лучшую цену. Дальше — Воронеж. Там самый опасный участок до Дона. Степь близко.
— Знаю. В Воронеже выставим усиленное охранение.






