ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Всё улажено, договорённости позади, можно возвращаться. Что ждёт в конце пути? Доберётся ли кто-то целым и невредимым? Ясырь Ник Тарасов Всё улажено, договорённости позади, можно возвращаться. Что ждёт в конце пути? Доберётся ли кто-то целым и невредимым? ==================== Глава 1 Глава 1 …но… Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же. Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся. — Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел. Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением. — Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай. Я поклонился. — Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё. Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала. — Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым. Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана. — Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится. Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках. Бугай у

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он стоял посреди двора, уперев руки в бока, огромный, как скала, и командовал наёмными возчиками.

— Эй, ты, заморыш! — ревел он на тщедушного мужичонку, который пытался кантовать бочонок с порохом. — Нежнее! Это тебе не капуста квашеная! Уронишь — от тебя и следа не останется!

Мужик бледнел и хватался за бочку так, будто это была хрустальная ваза с царской казной.

Я смотрел на штабели бочек, укрытые промасленной рогожей. Сорок пудов смерти. Бронзовые фальконеты, тускло поблёскивающие из-под брезента. Ядра, сложенные аккуратными пирамидками.

Внутри разливалось тепло. Удовлетворение. Я приехал сюда нищим просителем, которого пинали в приказах. Меня били, пытались убить, унижали. А уезжаю я с арсеналом, способным разнести небольшую крепость.

Я справился. Есаул Семён выжил и победил.

Но к этому чувству примешивалась горечь. Острая, как заноза в жепе.

Елизавета оставалась. Она была частью этого города, этой столичной жизни, к которой я, кажется, начал привыкать. К этим вечерам, к умным и содержательным разговорам, к запаху её духов. Я оставлял её одну среди волков вроде Засекина.

А впереди… ждала Белла.

Я сунул руку под рубаху, нащупал костяной амулет. Он был тёплым. Белла ждёт. Верит. Молится. А я… я везу ей не только подарки, но и измену.

Хотя, недалёкие «Наташки» с Патриков говорят в интервью: «Не в браке, значит, измена — не измена». Но… я же не «Наташка».

Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу, что скучал, зная, чьё тепло грело меня московскими ночами?

— Батя, всё погрузили! — гаркнул Бугай, вытирая потный лоб. — Пушки увязали так, что хоть вверх тормашками вези — не шелохнутся.

— Добро, — отозвался я, стряхивая морок. — Проверь оси, чтоб смазаны были. Путь неблизкий.

В этот момент во двор въехал посыльный. Осадил коня, передал мне пакет.

Опять почта. Москва не отпускала без напутствий.

Грамота была от Голицына. Короткая, на плотной бумаге.

«Дело сделано. Ты в моей памяти, казак. Когда вернёшься на Дон — укрепляй рубежи. Я буду следить за южными делами отсюда. Помни о долге. Борис. Твой доброхот».

Никаких сантиментов. Напоминание. Я теперь его человек на границе. Его ставка в большой игре.

Я усмехнулся. Ладно, князь. Я помню. Долг платежом красен.

Позже письмо передал и Генрих, от ротмистра. Из-под Смоленска. Писано, видимо, на привале: почерк скакал.

«Рад, что жив, Семён. Рад, что дело выгорело. Уже доложили. Слышал, что бока тебе помяли, но ты, я знаю, крепкий человек. Когда буду в тех краях — заеду непременно. Бани твоей не забыл: в холодной полковой палатке часто вспоминаю тот пар. Обнимаю, брат».

Брат. Немец назвал меня братом. Это стоило дороже всех боярских грамот.

И ещё позднее в тот же день я получил третью весточку. Устную. От нашего старого знакомого — подьячего Акакия.