Всё было готово. Кроме одного. Денег.
Я снова пересчитал наличность в кошеле. Серебро звякнуло жалобно, сиротливо. Покупка пушек и ядер у Фомы, взятки чиновникам, жизнь в столице — всё это высосало наш бюджет ощутимо, включая и деньги Елизаветы. На еду и фураж хватит, а вот на оплату подвод до Воронежа… Тут дебет с кредитом не сходился, хоть плачь.
Вечером я пошёл на Ордынку.
Елизавета встретила меня в той же горнице, где и всегда, практически. Опять вышивала. Только теперь в воздухе висело что-то другое. Не предвкушение, а неизбежность прощания.
— Вижу, смурной ты, есаул, — сказала она, откладывая пяльцы. — Неужто не сходится мошна с расходами?
Она читала меня как свои амбарные книги.
— Не сходится, Лиза. Пушки — удовольствие дорогое. На подводы до Воронежа не хватает. Пришёл у тебя денег взаймы просить.
— Глупости не говори, — отрезала она. — Какой ещё заём? Мы с тобой, можно сказать, в одном деле.
Она встала, подошла к столу, налила сбитня. Движения плавные, уверенные. Хозяйка.
— Сделаем так, Семён. Расходы на дорогу до Воронежа — возчиков, коней, кормёжку — я беру на себя. Это мой вклад в твой острог.
Я нахмурился.
— Я не нахлебник, Лиза. В должниках ходить не люблю.
— А ты и не будешь в должниках, — она повернулась, и в глазах её блеснул тот самый купеческий огонёк. — У нас же сделка. Я плачу сейчас серебром. Ты отдашь сталью. Когда мои обозы пойдут через Дикое Поле, от Воронежа и дальше, твой острог обеспечит охрану. Встретите, проводите, от лихих людей прикроете. Там, на юге, твоя сабля стоит дороже моего серебра. Как мы и договаривались.
— Добро, — кивнул я. — Твои возы в степи никто пальцем не тронет. Как и договаривались. Всё в силе.
— Вот и ладно.
Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Мы оба понимали: деловая часть разговора закончена. Осталось человеческое. И оно давило на плечи свинцовым коромыслом.
— Скоро, — тихо сказала она.
— Четыре дня.
— Я буду скучать по нашим беседам, есаул. В Москве мало с кем можно поговорить о звёздах или о том, почему кожа дубеет.
— Я тоже, Лиза.
Я хотел подойти, обнять её, но что-то удержало. Может, совесть. А может, понимание того, что лишняя нежность сейчас только сделает разрыв больнее. Мы как два корабля в море: сошлись бортами, обменялись грузом, переждали шторм — и снова расходимся курсами.
— Иди, — сказала она вдруг твёрдо. — У тебя погрузка завтра. Не хочу, чтобы ты видел меня слабой.
Я поклонился. Низко, по-русски, в пояс.
— Благодарствую за всё, Елизавета Дмитриевна. Ты… ты больше, чем просто союзник.
Я вышел в ночную сырость…
* * *
На следующее утро усадьба фон Визина напоминала растревоженный муравейник. Мы перевозили мой драгоценный груз из сарая Фомы под навесы в усадьбе, где уже формировалась острожная часть каравана.
Бугай был великолепен.






