— Лютует султан Ибрагим, — сказал мне воронежский служивый, сплёвывая табачную жвачку. — Говорят, в Стамбуле янычары котлы перевернули от ярости, когда узнали, что их передовой отряд под твоим острогом сгинул. Теперь там не шутки. Хусейн-пашу назначили главным. А этот, сказывают, мясник опытный. Идёт с лучшими таборами.
Я лишь кивнул тогда. Значит, время вышло. Передышка кончилась.
Мы отошли от города на десять вёрст, и я поднял руку, останавливая обоз.
— Стой! — гаркнул я. — Слушать команду!
Возчики, привыкшие за месяц пути к моему голосу, натянули вожжи. Обоз замер, поскрипывая осями.
— Дальше идём по-другому, — объявил я, объезжая строй. — Здесь вам не московские переулки, тать из-за угла с кистенём не прыгнет. Здесь беда приходит издалека и бьёт на скаку.
Я перестроил порядок. Телеги с порохом загнал в центр, к фальконетам, окружив их возами с железом и сукном, как крепостной стеной. В голове колонны поставил возы со свинцом.
— Бугай! — крикнул я десятнику.
— Здесь я, батя!
— Бери троих, уходи вправо. Дистанция — двести шагов. Ни ближе, ни дальше. Глаз с горизонта не спускать. Увидишь пыль, птиц взлетевших или блеск — давай знак.
— Понял, — прогудел он, разворачивая коня.
— Ермолай! — я махнул, подзывая и указывая направление, правой руке Фрола. — Ты влево. Та же дистанция. Мы должны видеть степь раньше, чем она увидит нас.
Караван снова тронулся, но теперь он напоминал ощетинившегося ежа. В степи главная опасность — не увидеть врага вовремя. Тут пространства столько, что можно спрятать полчище всадников в одной балке, а можно потеряться самому, свернув не туда.
Три дня мы шли по Дикому Полю. Степь казалась пустой, вымершей. Только ветер гулял в гривах да жаворонки заливались в вышине, невидимые глазу. Но эта пустота была обманчивой, тревожной. Я кожей чувствовал на себе чей-то взгляд. Степь смотрела на нас тысячами глаз — сусликов, лис, волков… и, возможно, кого-то похуже.
На четвёртый день, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, Бугай, идущий на правом фланге, вдруг поднял руку.
Он не кричал, не махал шапкой. Просто поднял сжатый кулак и замер.
Сигнал пальцами «Вижу движение».
Я натянул поводья, останавливая Гнедого. Сердце тут же начало отбивать боевой ритм. Спокойно. Без паники.
Полез в седельную суму. Пальцы нащупали прохладную латунь. Подзорная труба — подарок Елизаветы. Дорогая игрушка, венецианская работа, стёкла чистые, как слеза младенца. В XVII веке такая вещь стоила как две хорошие лошади.
Я раздвинул колена трубы, приложил к глазу, ловя фокус.
Мир прыгнул мне навстречу. Дрожащее марево горизонта обрело чёткость.
Всадники.
Пять… нет, шесть фигур. Они шли параллельным курсом, верстах в трёх от нас. Далеко. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица или, узоры на щитах.






