Мы взяли пищали, свинцовые пули.
Караван тронулся.
Я стоял у обочины, опираясь на пику, и смотрел, как уходят телеги. Скрип колес рвал душу.
Бугай ехал последним. Он один раз обернулся. Поднял клевец в молчаливом салюте.
И скрылся за облаком пыли.
Я остался. Вокруг меня было четверо человек и голая степь, в которой уже слышался гул приближающейся орды.
— Ну что, хлопцы, — сказал я, поворачиваясь к своим друзьям по несчастью. — Поиграем в героев? Будем сооружать засаду и готовить тёплый приём.
* * *
Ложбина оказалась чуть более паршивой, чем мне виделось с дороги. При ближайшем рассмотрении это была даже не позиция, а так, каменистая рытвина, сухое русло древнего ручья, прорезавшего степь шрамом. Скаты — едва ли по пояс взрослому мужику. Укрыться можно, если прижаться брюхом к земле, но о полноценном бруствере мечтать не приходилось. Из защиты — только клочья прошлогоднего бурьяна, жесткого, как проволока, да раскоряченные кусты терновника, цепляющиеся корнями за сухую глину; сначала мы соорудили из этого небольшой завал и что-то вроде подобия чучел.
— Рассыпаться! — скомандовал я.
Людей я расставил по науке, насколько позволял этот природный окоп. Двоих с пищалями — на правый скат, где берег чуть выше. Двоих — на левый, прикрывать фланг. Сам я занял центр, у каменистого излома русла. Здесь нанесло валунов, создав хоть какое-то подобие стенки.
Коней отвели назад, в самую глубину балки, за поворот. Привязали к корягам. Животные прядали ушами, косились тёмными глазами, чувствуя нервозность хозяев. Жалко скотину. Если повезёт, и мы отмахнёмся от разъезда, можно будет уйти верхом, рывком разорвав дистанцию. Но слово «если» в данной ситуации весило больше, чем весь наш свинец. В глубине души я понимал: шансов снова сесть в седло у нас немного. Мы здесь… вероятно… не для того, чтобы выжить. Мы здесь, чтобы выиграть час. Или два.
Я проверил арсенал. Негусто для героев Фермопил. Восемь длинноствольных пищалей на моих парней. У каждого из них — по шесть заранее отмеренных зарядов в газырях. Итого: восемь выстрелов в первый залп и ещё двадцать четыре из газырей. Потом перезаряжать будет некогда — в ход пойдут сабли да ножи.
У меня самого — такая же пищаль, заткнутый за пояс пистоль — тяжёлая, грубая штуковина с колесцовым замком, верная сабля и нож в голенище.
Мы залегли.
Потянулось время. В ожидании боя оно всегда течёт иначе, густеет, как остывающая смола. Весеннее солнце припекало по-настоящему. Жара выжимала пот, который щипал глаза и стекал по спине под одеждой противными струйками. От земли, нагретой лучами, поднимался густой, душный дух прелой травы и раскалённого камня. В другой жизни, где-нибудь на пикнике, я бы нашёл этот запах приятным, ностальгическим. Сейчас он пах смертью.






