— Меня? В гридни⁈ Перун молниерукий! — Славка аж подпрыгнул от радости. Потом успокоился, подумал и сказал: — За ту стрелу, да? — Точно. И справедливо. — И добавил сокрушенно: — А вот меня, пожалуй, впору из воевод в отроки низводить. Никак я, Славка, не могу злыдня выследить. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. — Я его видел, — заметил Славка. — А узнаешь, если что? Младший брат подумал немного — и покачал головой. — Вот то-то и оно. Славка тоже погрустнел, но вскоре оживился: — Видал, с какой я красной девкой познакомился? — Это когда вместо работы лясы точил? — ехидно уточнил Артём. — Ага! Ее Улайдиной зовут. Улькой, по-нашему. Кто ее родня и откуда она, я пока не знаю, но… — Дочка любечского сотника Горомута, — сказал Артём. — Погоди пока про девок. Есть у меня к тебе дело одно. Ты слыхал, верно, что ромейские пастыри булгарских порицают? — Не булгарских, а этих, которые другие ромеи. Латиняне. — Тех — само собой. Но и булгарских — тоже. Ну пока они языками мелют, это пустое. Однако говорила мне мать: жалились ей, что прихожан церкви булгарской, той, что у смоленских ворот, какой-то ромей забижает. Бьет. Ты проведай что да как, ладно? — Проведаю, — кивнул Славка. — У дружка моего Антифа мать в ту церковь ходит. Коли правда, так я того ромея… — А вот этого не надо, — перебил Славку старший брат. — Князь наш сейчас с ромеями переговоры ведет по торговым делам. Значит, ссориться с ромеями нельзя. Узнай, что сможешь, а дальше я сам. Тут Артёму подвели коня, и он прыгнул в седло. Но Славка поймал его коня за узду: — Слышь, братец, а когда меня — в гридни? — спросил он вполголоса. — Скоро, — пообещал Артём. Тут его конь извернулся и цапнул Славку за руку. Схватить не сумел, но узду Славка выпустил, и конь, презрительно фыркнув, зашагал в воротам. — Княжий гридень Богуслав… — медленно, смакуя, произнес Славка. Звучало основательно. «Сегодня парням расскажу… — подумал он. — Или нет, не расскажу. Выйдет, что хвастаюсь. Пусть сами узнают…» * * * Маленькую харчевню неподалеку от Иудейских ворот держал старый хузарин из Итиля, перебравшийся в Киев еще при князе Игоре. Йонаху мужу Славкиной сестры, хузарин приходился кем-то вроде младшего родственника, потому Славку здесь привечали. И брали меньше, чем с других. Здесь, правда, не подавали свинины, зато вино и пиво всегда были отменные, а рыба и дичина — свежие. Трое друзей сидели за выскобленным до белизны столом, угощались копченым лещом, конской колбасой да соленой черной икоркой, запивали нехитрую закуску густым свежесваренным пивом и говорили о важном. О славе и удаче. — Самый удачливый из нас — ты, Славка, — заявил Малой. — Вот шли мы втроем, а злодея заметил ты. А кабы я его заметил, тогда бы не ты, а я князя уберег. И мне была бы слава, а не тебе.

Об этой истории
Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? Язычник Александр Мазин Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? ==================== Предисловие автора Предисловие автора Сразу признаюсь: еще три года назад я совершенно определенно говорил: писать о великом князе Владимире Святославовиче я не буду. Почему? Страшно. Образ князя Владимира, который вырастал в моем сознании в процессе сопоставления литературных источников, вариантов отечественных летописей, зарубежных хроник и археологических данных, — образ этот мне нравился все меньше и меньше. Противоречивые гипотезы ученых — историков и филологов — только ухудшали ситуацию. Мой образ Владимира все дальше уходил от той величественной фигуры, которая возникает в сознании каждого православного человека, да и не только православного — любого закосневшего атеиста, который еще помнит школьн





