По знаку вожака один из печенегов развязал путы на Славкиных руках. И встал позади. Будь у Славки свободны ноги, он бы рискнул: бросился на копченого, попытался отнять саблю… Скорее всего, Славку бы зарубили. Сабля — не нож. С ней безоружному не совладать. Но вдруг… Да чего там гадать. Ноги-то спутаны. Славка был крещен во младенчестве и часто ходил в Христову церковь. Вместе с матерью. Один — никогда. С матерью — в церковь, с дружиной — на Перуново капище. Правда, там, на капище, Славка жертв никогда не приносил. Прочие дружинники относились к этому с пониманием. Тем более что Славка был не единственным христианином в киевской гриди. Тем более что лучшая жертва Перуну — не пронзенный копьем раб, а кровь ворогов, пролитая на сече. Будь у Славки хоть какая-то надежда принять смерть в бою, он бы обратился не к Христу, а к Перуну. Но сейчас, когда надежды не осталось, главным и единственным его Богом был Христос. Потому именно к Нему обратился он в свой последний час. Опустившись на колени, Славка обратил взгляд к небу, спрятанному за серебристыми листьями верб, и прочел по-булгарски и по-ромейски «Отче наш», потом «Верую». Других молитв не знал. Закончил и сразу встал. Искушения потянуть время — не было. Напротив, интересно было: как его встретят там, в раю? Или — в Ирии? Славка и сам не знал, куда попадет, когда ему перережут горло. Он ведь не только христианин, но и варяг. — Я помолился, — сказал Славка, бесстрашно глядя в узкие глаза печенега. — Теперь убивай. Но вождь копченых опять его удивил: — Ты — истинно верующий? — спросил он по-ромейски. Славка промолчал. А чего болтать — все равно убьют. Но тут наконец рискнул подать голос один из пленивших Славку моравов. — Ты не можешь его убить, — сказал он. — Это наш пленник, а не твой. Печенег перевел взгляд со Славки на морава. Долго смотрел. Морав под этим взглядом сник, но все же пробормотал еще раз: — Мы его в полон взяли. Наш он по Закону. — И в полон ты его тоже по Закону взял? — насмешливо спросил странный вожак степняков. — Он — нашей веры, — глядя в землю, проговорил морав. — Нехорошо христианину убивать христианина. — Да ну? — усмехнулся печенег. — А я не знал. Но если тебя это смущает, пусть его убьет вот хотя бы Упайчи, — вождь кивнул на краснорожего степняка, который хотел огреть Славку плетью. — А можно я его не сразу убью, мой господин? — попросил Улайчи. — Нельзя, — отрезал вождь. — А теперь, друг мой, — сказал он мораву, — назови еще одну причину, по которой я не должен убивать этого юного храбреца? Он-то меня прикончил бы не задумываясь. К удивлению Славки, последнюю фразу он произнес по-ромейски. — Тебя прикончат и без меня! — дерзко заявил Славка. — Тебя выследят и зарежут, как овцу! Тебя и всех твоих воев! Вожак печенегов на Славку даже не взглянул.

Об этой истории
Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? Язычник Александр Мазин Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? ==================== Предисловие автора Предисловие автора Сразу признаюсь: еще три года назад я совершенно определенно говорил: писать о великом князе Владимире Святославовиче я не буду. Почему? Страшно. Образ князя Владимира, который вырастал в моем сознании в процессе сопоставления литературных источников, вариантов отечественных летописей, зарубежных хроник и археологических данных, — образ этот мне нравился все меньше и меньше. Противоречивые гипотезы ученых — историков и филологов — только ухудшали ситуацию. Мой образ Владимира все дальше уходил от той величественной фигуры, которая возникает в сознании каждого православного человека, да и не только православного — любого закосневшего атеиста, который еще помнит школьн





