— И што… все?
— В потенциале, — понял я его, — Какие-то лучше, какие-то хуже.
— Примеряетесь, значит… — он прошёлся ещё раз, задирая голову и глядя на раскачивающиеся под потолком модели.
— Агась… — я отвлёкся, дав распоряжение одному из техников, — работают все, но по-разному. Одни — на взлёт-посадку, согласно расчетам, хороши.
— А это как? — быстро перебил Владимир Алексеевич по репортёрской привычке.
— Короткая взлётная и посадочная полоса.
— Ага, ага…
— Другие планируют лучше. Ну и так… всего по чуть-чуть. Примеряюсь, какие модели поинтересней, да какие по нашим условиям проще сделать.
— А это што? — нагнулся он к широкой трубе, трогая лопасти вентилятора.
— Аэродинамическая труба. Так себе труба, если честно… за неимением лучшей. Помещаем сюда модель самолёта, и начинаем обдувку.
— Ага, ага… впечатлён, — он уселся на верстак, сщёлкнув с него предварительно большого жука, угрожающе растопырившегося на дощатой поверхности, — не ожидал, если честно. Думал почему-то, што ты творишь этак по наитию, а тут всё такое… научное.
— Ну… — я перехватил его взгляд на доски, исчерченные формулами, чертежами и набросками, — вернее будет говорить — пытаюсь.
— Што там с двигателем?
— Доводят до ума, — присаживаюсь рядом, привалившись к плечу и прикрывая глаза, — в паровозных мастерских хорошие инженеры и рабочие, но есть, как говорится, нюансы. Марки стали, закалка и прочее.
— Хм… — его рука нерешительно взъерошила мне волосы, отчего меня совсем зажмурило, как когда-то в далёком-предалёком детстве, — а чем тебе старые двигатели не угодили?
— Тяжёлые слишком, или ненадёжные, а чаще и то и другое разом.
— А твой, значит, лучше? — в голосе тщательно скрываемое неверие и надежда.
— Угу, — я зевнул, не открывая глаза, — предварительные испытания двигателя проведены.
— Вот так вот⁈ — перебил он меня, — За две недели — ангар с десятками моделей, новый двигатель… пусть сырой… две недели⁈
— Не-а… сперва, — стучу себя согнутым пальцем по виску, — здесь! Годами! А это так… и не две, а три почти.
— Он модели ещё в Одессе клеить начал, — наябедничал Санька, — в первый же свой приезд. И тетрадка там, в подвальчике, от сырости вся разбухла, а чертежи и расчёты в целости.
— Была в Одессе, — перебил я его, — давно уже забрал, и расчёты эти… так, филькина грамота, по большому счёту.
— Ну… тебе видней, — согласился Чиж, — я это просто к тому, што совсем даже не с ноля! Ночами иногда — проснусь, а он сидит с лампой, чертит, шепчет, волосы ерошит… Думал, не вижу?
— В Родезии, — я чуть шевельнулся, устраиваясь на плече поудобней, и перевёл разговор, — от летадл эффект скорее психологический.
— Ну да, — согласился дядя Гиляй задумчиво, — всё и вся вперемешку, небольшими отрядиками.






