— Что ещё?
— Почему покончили с собой Двести шесть — пять и его дарственный сегмент?
— Ну так потому, что... — Горчаков замолчал.
— Если бы они промоделировали имеющиеся данные и поняли, что все мы живём в симуляции — это стало бы поводом, — продолжил Марк. — Существа, у которых есть одновременно и логика, и чувства, могут игнорировать самые страшные вещи — понимание неизбежности смерти, отсутствие смысла жизни, иллюзорность существования. Феольцы двойственная симбиотическая культура, находящаяся в нестойком равновесии. Для каждого симбионта иллюзорность существования — достаточный повод для самоубийства, пусть и по разным причинам. Однако Двести шесть — пять был умён и профессионален, он понял бы природу Стирателей куда быстрее вас. Тогда почему же они с Толлой-нубом покончили с собой?
— Я не знаю, Марк, — вздохнул Горчаков. — Ума не приложу. И знаешь что? Об этом я подумаю завтра.
Он открыл дверь и добавил:
— Если завтра будет.
Матиас почему-то был готов к тому, что Георг изменится.
Что-то изначально фальшивое чудилось в его облике. Симпатичный молодой мужчина, уже не юноша, но ещё и не совсем взрослый, очень приятное лицо, но не вызывающее ревнивой неприязни излишней красивостью или брутальностью... в общем — парень, приятный во всех отношениях, будто созданный для того, чтобы относиться к нему с симпатией и чуть-чуть как к младшему товарищу или брату. Причём у Матиаса было ощущение, что подобные чувства Георг пробуждал у всех без исключения, словно кто-то мастерски составил образ «молодой человек мужского пола вызывающий симпатию и доверие».
А уж после слов Ксении о «симуляции», пусть все его чувства кричали, что это невозможно, но...
Но он не сомневался в её словах.
Матиас был готов, что Георг примет образ мудрого старца или зрелого мужчины.
Или, напротив, обернётся какой-нибудь маленькой трогательной девочкой.
Или сверкающим роботом трёхметрового роста.
Или монстром, даже отдалённо не напоминающим человека.
Георг превратился в нечто иное.
Там, где он только что стоял, повисло переплетение тьмы и света. Кружащиеся тёмные ленты с проблесками тусклого мертвенного пламени. Сгустки непроглядной угольной черноты. Застывшие искры света.
В общем — это напоминало объект «Люцифер» на орбите Мегер. Только сглаженный, без всяких истончающихся в бесконечность игл и бесчисленных граней.
— Это было смело, явиться сюда, мерзость, — произнесло то, что только что имело облик человека.
Что это было, голос? Или мысль, прозвучавшая в голове? Матиас не рискнул бы дать ответ.
— Мерзостью были вы, — ответила Ксения. — Мы спасли человечество, уничтожив вас.
— Мы и были человечеством! — сплетенные воедино тьма и света качнулись, надвигаясь на Ксению. Та даже не шевельнулась.






