ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Меня зовут Арсений Тропарев, я сирота из приюта, и я только что ступил в особняк Мещерских под руку со своей опекуншей. Мороз на улице, тропики в зимнем саду, а в зале — сотни глаз, которые ощупывают меня, как товар. Княгиня окинула взглядом и отпустила: «Ступайте к молодежи». Иди, мальчик, развлекай их. Развлекать приходится картами. Кадет Граве решил, что приютский выйдет без штанов, а вышло — у меня двести рублей на столе и право загадать желание победителя. Только колода у седого банкомета не простая, и пажи уже точат зубы, и Лиза Голицына смотрит на меня, как на говорящую зверушку в клетке. Воротник душит. Но игра началась.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

«И ничего я с этим не сделаю. Ни деньгами, ни пулями. Это в ее крови сидит — что я не ее сорта».

Лиза, не подозревая, что я ее прочитал, задала следующий вопрос:

— А в приюте у вас цветы есть? Я представляю себе серые стены, серые лица, серые одеяльца… Это, должно быть, ужасно. А цветы? Кто-нибудь разводит?

Я сглотнул через отвратительно тугой воротник.

Внутренний голос подталкивал ответить резко. Так, чтобы стереть с ее лица эту ласковую снисходительность, зло и едко.

Я перекрыл этот голос.

Если она пожалуется отцу, что приютский мальчик был с ней недобр — это завтра обернется для Анны Францевны проблемами. А сенатор Голицын глуп, но злопамятен. Не наступать. Помнить.

— Цветы у нас есть, мадемуазель. Лиза. — Я говорил ровно, медленно, на полтона ниже. — Герань на подоконнике в столовой. Одна. Бережем.

— Герань! — Лиза просияла. — Боже, как славно. Одна-единственная герань. Это очень… поэтично.

Поэтично.

Я чувствовал, как у меня еле заметно начал дергаться глаз. Маленький тик.

Лиза не заметила. Она уже придумывала следующий вопрос.

Но не успела, я уловил, как три фигуры в зеленых мундирах с красными погонами отделились от ломберного стола и двинулись в нашу сторону. Не в обход, а прямо.

Звягинцева среди них я не заметил.

Это были другие.

Лиза тоже их увидела. Глаза у нее на секунду расширились — она поняла, что чем-то пахнет.

Коротко мне улыбнулась — на этот раз почти настоящей улыбкой — и махнула веером.

— Господин Тропарев. Я надеюсь, мы еще поговорим.

И уплыла к своим — к пальмовой кадке. Прижала веер к губам и что-то быстро зашептала подругам.

А я остался стоять.

К колонне подошли трое и встали полукругом. Не вплотную, а в трех шагах. Но так, что отступать мне было некуда: за спиной колонна, по бокам они.

Вожак был длинный, тощий, с щегольской черной бородкой клинышком. Один из его спутников — пониже, плотный, с круглыми щеками. Третий держался чуть позади, как и положено пристяжному.

Бородатый посмотрел на меня и медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Демонстративно. Будто давая понять: уже расслабился, все неформально.

И так же нарочито, как и предыдущие, громко заговорил:

— Господин Тропарев. Говорят, на улице быстро учатся счету. Не желаете ли партию в штосс? Для подогрева крови. — Он скользнул взглядом по своим. — Ставка пустяковая… скажем, двадцать пять рублей.

Двадцать пять рублей.

Месячная зарплата неплохого мастера.

Зал уже разворачивался в нашу сторону, я кожей чувствовал.

Бородатый чуть повел головой в сторону.

— Прошу-с. Сыграем по-благородному.

Я молчал.

Бородатый посмотрел на своих, чуть пожал плечами, развел руками — картинно, для зрителей.

— Хотя, господа, помилуйте…

Голос стал еще громче. Театральнее.

— … откуда у приютского такие деньги? Он, поди, и колоды в руках не держал.