ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Меня зовут Арсений Тропарев, я сирота из приюта, и я только что ступил в особняк Мещерских под руку со своей опекуншей. Мороз на улице, тропики в зимнем саду, а в зале — сотни глаз, которые ощупывают меня, как товар. Княгиня окинула взглядом и отпустила: «Ступайте к молодежи». Иди, мальчик, развлекай их. Развлекать приходится картами. Кадет Граве решил, что приютский выйдет без штанов, а вышло — у меня двести рублей на столе и право загадать желание победителя. Только колода у седого банкомета не простая, и пажи уже точат зубы, и Лиза Голицына смотрит на меня, как на говорящую зверушку в клетке. Воротник душит. Но игра началась.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Разве что ворованные ложки считал по сиротскому ведомству!

----------

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Я не дернулся и не отвел глаз.

Полсекунды. Секунда.

Воротник давил на кадык и дышать было тяжко.

За плечом, у колонны, кто-то втянул воздух. Ждали. Ждали, что приютский вспыхнет, нагрубит, а то и драться полезет. Покажет, что он и есть та самая рвань, какой его назвали.

— Да, вы правы, господин хороший. Только ложки у нас деревянные. Серебро в других домах, в тех, где оно еще осталось. Откуда оно в приюте? — усмехнулся я.

Полсекунды зал переваривал мой ответ.

У Лизы возле пальмовой кадки дрогнул веер — поняла. Полковник с медалями отвернулся к окну, пряча усмешку в седые усы. Двое кадетов у ломберного стола переглянулись.

Имен я не назвал. Никого. Намек лег, не подкопаешься. Но в зале хватало тех, кто помнил газетные скандалы про заложенное фамильное серебро.

Бородатый насупился и дернулся.

У ломберного стола за спиной бородатого кто-то сухо хохотнул. Один раз. Коротко.

Бородатый имени не назвал. Звягинцев — назвался. Четко, по форме. А этот лез с оскорблениями безымянным.

Кадет натянул на лицо снисходительную усмешку, сделал картинный жест в сторону ломберного стола — для зрителей. Голос поднял на полтона:

— Что ж, господин Тропарев. Раз вы такой знаток серебряных дел… — тонкая усмешка, — может, и в штоссе разбираетесь? Окажите честь.

Я не двинулся, глянул на него, а потом произнес — мягко, доброжелательно, тоном обходительного провинциала, который не уверен, что правильно расслышал, и страсть как не хочет обидеть человека:

— Простите, господин?..

Бородатый выпрямил спину, вздернул подбородок и представился — сквозь зубы, с подчеркнутым достоинством, чтобы хоть как-то отыграть потерянный темп:

— Граве. Аркадий Львович. Первый кадетский корпус.

Я кивнул. Очень легким наклоном головы. На самой грани между вежливостью и насмешкой.

— Благодарю, господин Граве. Теперь хоть знаю, кто такую честь оказывает. Почему же и не сыграть. — Я позволил себе улыбку. — Только уговор, господа: я в этих ваших штоссах не мастер. У нас в приюте, конечно, тоже играли. Но отчего не поучиться у благородных людей. Авось чему дельному научите.

В зале кто-то хмыкнул. Полковник снова спрятал усмешку в усы.

— Что ж, господа. — Граве оправил мундир и кивнул своим. — Раз гость не возражает — присоединимся. Господин Тропарев, мы ведь не дикари, чтоб смотреть, как человек один отдувается.

И мы прошли к столу, я опустился на стул. Сел свободно, чуть ссутулившись.

Седобровый банкомет — в центре, колода у него. Лицо доброе, мягкое, как у дедушки с рождественской открытки. Только глаза не дедушкины — сухие, спокойные, оценивающие.

Круглощекий плюхнулся напротив, дыша на меня коньяком. Третий обошел стол и опустился слева от банкомета.