ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Полагала, я просто человек с деньгами и страстью к коллекциям? Нет, джаным. Я — демон, которого ты видела в своих тайных грёзах. Самый мрачный, самый запретный предмет твоих фантазий. Женщина, зарабатывающая эротическими рисунками, соглашается на условия коллекционера: известность ради 33 ночей в его стамбульском доме. Демир Османоглу отбирает всё — мастерство, плоть, вдохновение. В его особняке есть недоступные комнаты, а намёки прислуги говорят: она не первая, кто подписал такой договор. Предел доверия Лисавета Челищева — Полагала, я просто человек с деньгами и страстью к коллекциям? Нет, джаным. Я — демон, которого ты видела в своих тайных грёзах. Самый мрачный, самый запретный предмет твоих фантазий. Женщина, зарабатывающая эротическими рисунками, соглашается на условия коллекционера: известность ради 33 ночей в его стамбульском доме. Демир Османоглу отбирает всё — мастерство, плоть, вдохновение. В его особняке есть недоступные комнаты, а намёки прислуги говорят: она не первая, кто подписал такой договор. ==================== Пролог Пролог Пролог ДЕМИР — Войди, — выдохнула она и свела брови. Ингрид приподнялась на локтях, обхватила мою шею руками и сразу вжалась губами в мой рот. Почти сразу отстранилась, заглянула в лицо, ожидая чего-то, потом опустила ладонь вниз, обхватила пальцами мой член и без промедления приставила головку к мокрой щели между ног. — Демир, давай, я хочу тебя ощутить, — сказала она, почти не разжимая губ. Я навалился всем весом, сжал ее бедра, вмина

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Настолько глубоко я не знаю своих предков.

Мужчина сдержанно улыбнулся и поправил ворот рубашки.

— А вы? — спросила я. — Говорите по-русски без акцента, но…

— Но?

— Выглядите так, будто вам больше подошёл бы Стамбул, а не Петербург.

— Вы правы. Я из Турции, из Стамбула. Русский выучил в детстве, отец часто ездил сюда по делам и брал меня с собой. Поэтому акцента нет. Я давно знаю язык.

— Поэтому открыли галерею здесь?

— Поэтому. И ещё здесь особая атмосфера — загадочная, древняя. Но Стамбул вам тоже стоит увидеть, если любите искусство.

Мы помолчали. Картина перед нами вдруг стала не так важна.

— А как вас зовут? — спросил он, скользя по моим плечам изучающим взглядом.

— Карина.

— …Карина. Скажите мне, — его голос стал ниже, мягче, — что для вас такое «предел доверия»? Не на этом холсте. Вообще.

Я замялась. Обычно я не рассуждаю о таком с незнакомцами. Но рядом с ним молчать не получалось — хотелось говорить, слышать его голос, ловить каждое движение.

— Предел доверия — это когда когда у тебя внутри срабатывает счетчик «всё, с меня хватит», — начала я, подбирая слова. — Это твоя личная красная черта. Ты можешь долго закрывать глаза на косяки, давать вторые шансы. Но в какой-то момент человек делает еще одну глупость, и ты понимаешь, что обратного пути нет. Кредит доверия исчерпан.

— Интересно, что вы стали говорить про отношения.

— Мне показалось мы говорим о теме, тесно связанной с искусством. Отношения между людьми — одна из главных его основ, почему мы хотим творить прекрасные вещи.

Я замолчала, чувствуя, как горят щёки от откровенного разговора. Демир смотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Почему вы так смотрите? Я сказала что-то не то?

— Мёд, — произнёс он тихо. — Ваши слова — чистый мёд для моих ушей.

Я нервно засмеялась. Что это значило? Ему правда понравилось? Или он так подшучивает? Мне, конечно, хотелось произвести впечатление на такого влиятельного человека.

— Но вас не смущает ирония? — он кивнул на картину. — То, что вы описываете, не имеет ничего общего с тем, что изображено здесь.

Я снова посмотрела на холст, на женщину с моим лицом.

— А что для вас «предел доверия», господин Османоглу? — задала я вопрос, сама не веря в свою дерзость.

Демир приблизился. Теперь он стоял ко мне всем корпусом, но смотрел на картину.

— Предел доверия в моем понимании — это абсолютная уязвимость и сознательная капитуляция. Это способность женщины полностью отпустить контроль и передать его мужчине. Даже когда ей становится по-настоящему страшно или больно, она не закрывается, потому что её вера в него сильнее инстинктов самосохранения. Она знает, что находится в полной безопасности. Это доверие, доведенное до своего абсолютного пика.

— …Ясно, — выдохнула я. — Красиво сказано.