ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Приняв решение баллотироваться в парламент, удачливый предприниматель Джордж Джулиард не предполагал, что этим он подвергает свою жизнь серьезной опасности. Его предвыборная кампания вдруг становится... Серый кардинал Дик Фрэнсис Глава 1 Жокеи, которые нюхают клей, не выигрывают дерби [1] . Я в жизни не нюхал клей. Но теперь я стоял перед человеком, с лошадьми которого работал, и слушал, как он говорит мне, что больше не нуждается в моих услугах. Он сидел за большим антикварным столом, заваленным бумагами, и быстро постукивал чистыми ногтями. Руки желтовато-белые и очень гладкие. — Я узнал из очень авторитетных источников, — подчеркнул он. — Но я ничего не нюхаю, — растерянно пробормотал я. — Никогда не нюхал клей или что-то подобное. И уж, конечно, не кокаин. Я даже не курил марихуану. Это неправда. Он холодно смотрел на меня. Всезнающий взгляд богатого, могущественного, уверенного в себе мужчины, унаследовавшего хорошие мозги и счет в коммерческом банке. Он тренировал скаковых лошадей ради престижа и без одержимости. В тот момент мне не исполнилось и восемнадцати. И сейчас я понимаю, каким незрелым я был для своего возраста. Хотя тогда, естественно, я этого не сознавал. Тогда я испытывал полную беспомощность перед его уверенностью в своей правоте и понятия не имел, как мне справиться с ней. — Сэр Вивиан... — начал было я, но он своим рокочущим властным голосом без труда оборвал меня. — Можете идти, Бенедикт, — бросил он. — Мне ни к чему, чтобы репутация моей конюшни пострадала из-за жокея-наркомана. Даже если этот жокей-любитель и не очень хороший. — Он заметил, как я вздрогнул, но безжалостно продолжал: — Вам никогда не быть высококлассным жокеем. Во-первых, вы слишком громоздкий. Или, во всяком случае, через год-два будете таким. И откровенно говоря, на лошади вы выглядите неуклюжим. Локти и ноги болтаются, будто лишние. В ваших руках самый энергичный скакун превр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Это ведь не совпадение, что именно сегодня утром ты послал машину, которая ждала меня.

Он чуть заметно улыбнулся, только на мгновение сверкнули глаза. Отец был выше меня и шире в плечах. За прошедшие пять лет я вырос и во многих отношениях унаследовал стремительность и мощь его тела. Волосы у него темнее и сильнее вьются, чем у меня. И голова будто в плотной шапке, как на скульптурах древних греков. Нынешняя твердость в чертах лица (еще несколько лет, и ему будет сорок) проявилась уже на свадебной фотографии, сделанной на крыльце департамента, где проходила регистрация. Там разница в возрасте была совсем незаметна. Жених выглядит доминирующим партнером, а улыбающаяся невеста в голубом шелковом платье сияет юной красотой.

— Зачем ты это сделал? — спросил я, стараясь говорить как взрослый, а не как обиженный ребенок. Мне это не удалось.

— Сделал что?

— Добился, чтобы меня вытурили.

— Ах.

Он подошел к двойной стеклянной балконной двери и распахнул ее, впустив живительный воздух побережья и звонкие голоса с пляжа. Отец с минуту молча постоял, глубоко вдыхая запахи моря. Потом, словно приняв решение, решительно закрыл двери и обернулся ко мне.

— У меня есть для тебя предложение, — сказал он.

— Какое?

— Придется долго объяснять. — Он поднял трубку и позвонил в офис обслуживания номеров. Хотя время завтрака официально закончилось час назад, он распорядился немедленно принести поднос с хлопьями, молоком, горячими тостами, поджаренным беконом с помидорами и грибами, яблоко, банан и чайник с чаем.

— И не спорь, — заметил он, кладя трубку. — У тебя такой вид, будто ты неделю не ел.

— Это ты сказал сэру Вивиану, что я нюхаю наркотики? — не отступал я.

— Нет, я не говорил. А ты нюхаешь?

— Нет.

Мы смотрели друг на друга, два, в сущности, чужих человека. Но в то же время связанные такими тесными узами, какие возможны только генетически.

Я жил по его указке. Он выбирал учебные заведения. Он определил, что я должен учиться верховой езде, скоростному спуску на лыжах и стрельбе. Он издали финансировал мое предпочтение именно к этим занятиям. И никогда не присылал мне билеты на музыкальные фестивали, в «Ковент-Гарден» или в «Ла Скала», потому что у него не вызывало восторга такое времяпрепровождение.

Я был его произведением, как и многие другие сыновья, которые до двадцати лет остаются произведениями своих отцов. Я впитал его строгое чувство чести. Ясное видение того, что правильно и что неправильно. И непреклонное убеждение, что в постыдных поступках следует признаваться и за них расплачиваться. Но не скрывать их и не лгать. Четверо моих старших кузенов, а фактически братьев, сочувственно говорили, как трудно мне будет следовать его правилам.

— Садись, — сказал он.

В комнате было тепло.