Нет-нет, кто-нибудь и даст дуба в номере - сердечный приступ или удар, или ещё что. Отели битком набиты суевериями. Никаких тринадцатых этажей и тринадцатых номеров, никаких зеркал на входной двери с изнанки и прочее. Да что там, только в прошлом июле одна дамочка померла тут, у нас. Пришлось Уллману этим заняться и, будьте уверены, он справился. За это-то ему и платят двадцать две штуки в сезон и, хоть я терпеть не могу этого поганца, надо признать, он свое отрабатывает. Кое-кто приезжает просто проблеваться и нанимает парня, вроде Уллмана, убирать за собой. Так и тут. Взять эту бабу - мне ровесница, как отдай, мать её так! - патлы крашенные докрасна, что твой фонарь над борделем, титьки висят до пупа, потому как никакого лифчика у неё нету, вены на ногах сплошняком, здоровенные, ни дать ни взять карта из атласа дорог, брюлики и на шее, и на руках, и в ушах болтаются. И притащила она с собой парнишку лет семнадцати, никак не больше, оброс до жопы, а ширинка выпирает, как будто он туда комиксов напихал.
Ну, пробыли они тут неделю может, дней десять, и каждый день одна и та же разминка: она с пяти до семи в баре "Колорадо" сосет сладкий джин с водой и мускатом, да так, будто его завтра запретят законом, а он тянет и тянет одну бутылку "Олимпии". Она и шутит, и хохмит по-всякому, и каждый раз, как она чего-нибудь эдакое отмочит, парень скалит зубы, обезьяна хренова, будто эта баба ему к углам рта веревочки папривязывала. Только прошло несколько дней и замечаем мы, что улыбаться ему все трудней и трудней, и бог его знает, о чем ему приходилось думать, чтоб перед сном у него стояло.
Ходили они, стало быть, обедать - он-то нормально, а её качает из стороны в сторону, ясное дело, в жопу пьяная. А парень, как его дамочка не смотрит, то ущипнет официантку, то ей ухмыльнется. Черт, мы даже спорили, на сколько его ещё хватит.
Уотсон пожал плечами.
- Потом спускается он однажды вечером, часов в десять, вниз и говорит - дескать, "жена нездорова" - понимай так, опять надралась, как каждый вечер, что они тут были, - и он, мол, едет за таблетками от желудка. И сматывается в маленьком "порше", на котором они вместе приехали. Больше мы его в глаза не видели. На следующее утро она является вниз и пытается дуть в ту же дудку, только чем ближе к вечеру, тем бледнее у неё вид. Мистер Уллман - чистый дипломат - спрашивает, может, ей охота, чтоб он звякнул фараонам, просто на случай, ежели парень попал в небольшую аварию или ещё что. Она кидается на него, как кошка - "нет-нетнет, он отлично водит, я не тревожусь, все нормально, к обеду он вернется". И днем, что-то около трех, отправляется в "Колорадо". В десять тридцать она поднимается к себе в номер и больше мы её живой не видели.






