- сквозь стиснутые зубы процедил он.
Авдотья не отрывала глаз от лица сына, разглядывала каждую морщинку, словно узнавала и не узнавала того, своего прежнего Паньку, которого нянчила, водила за руку, учила добру и уму-разуму.
- Маленький, сынок, был ты губастенький, - раздумчиво сказала Авдотья, - добренький, а какой теперь стал - не узнать. Губы тонкие сделались, даже искривились.
- Не то што губы... ребра, мать, искривились от злости! - ответил ей Панька. - Душа прочернела!
- Да что же я сижу-то, - спохватилась Авдотья. - Кашей угощу вас, детки. Пшена нам, пострадавшим коммунарам, вчера дали. - И она засеменила к печке.
- Мы к чаю морковному привыкли, - улыбаясь, сказала Кланя. - Сахару с Пашей копили ребятам. Достань сахар, Паша.
Панька вынул из кармана галифе кисетик. Кланя вынула по кусочку сахару Мишатке и Любочке, а кисетик передала Маше.
Сели за стол. Авдотья подала кашу.
Тихо постучал кто-то. Все обернулись к двери. В сгорбленном, сумрачном человеке, переступившем порог, Маша первая узнала Захара.
- Батя! - всплеснула она руками.
Захар окинул взглядом всех, кто сидел за столом, видимо ища сына, потом остановил взгляд на Паньке.
- Я пришел, Павел... - хрипло, едва слышно, заговорил он. - Арестуй меня и в Чеку сдай.
- Да какой там арест! - кинулась к Захару сваха. - Садись за стол. Кашки с дороги съешь, Захарушка!
- Нет, - покачал головой Захар. - Спасибо за хлеб-соль. Я не за этим зашел. Грех с души не за столом снимают.
- А за что тебя арестовывать? - строго спросил Панька, вставая из-за стола. - Коли сам пришел, так и в Чека сам иди!
Захар посмотрел в его светлые, чистые глаза, заметил на груди орден... Склонив голову, едва слышно сказал:
- Васятка там... Встречаться боюсь. Опозорил я его, горе-горюхино, на старости... - И рухнул на колени. - Арестуй меня ты, Павел, отведи сам... боюсь я... Объясни им! - Он зарыдал, прижав бородатое лицо к Панькиной руке.
За всю свою жизнь так освобождающе-искренне не плакал Захар. За всю свою жизнь не чувствовал себя перед кем-нибудь таким виноватым...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Час расплаты настал...
Это видели уже сами эсеры, отказавшиеся теперь от поддержки антоновщины, это почувствовали сами бандиты, сдаваясь на милость советской власти...
Даже белоэмигрантская газета "Руль" 2 июня 1921 года писала по поводу последнего воззвания эсеровского ЦК, что эсеры сами вынуждены признать отсутствие для их работы надлежащей почвы в "Советроссии".
Настроение масс сами эсеры определяли двумя словами - "безмерная усталость" - и сами же сознавали, что "вера в их партию совершенно уничтожена".
По мнению кадетов, эсеры в своих замыслах только и могли рассчитывать на бандитские элементы.






