Да только радость была недолгой: не сдержали своего слова волостные начальники - не дали лошадку. А что земля без лошади! Отдали половину земли соседу за пахоту. Стал Юшка и не батрак, и не хозяин. Бедности ничуть не убавилось.
...Да, ничего нет хорошего в прошлом. Думы ее полны теперь ожиданием встречи. Три года не был Василий дома - легко сказать! Сколько горьких думок, сколько слез было за эти годы. Он и Мишатку-то не узнает теперь. Да и самого небось не узнать. Красным начальником стал!
Впереди маячит Татарский вал. Кажется, рукой до него подать, а все идешь и идешь - будто дразнит. Маша останавливается на минуту отдохнуть, перекидывает мешок с плеча на плечо и снова шагает по пыльной дороге...
3
Тамбов просыпался под перекличку десятков колоколов. Семнадцать церквей, семнадцать стражей всевышнего поднимали людей на утреннюю молитву. Мелодичный перезвон Казанского собора выделялся из общего гула. Изредка его заглушал мощный колокол кафедрального Питирима. А вот совсем рядом хрипло бумкнул кладбищенский колокол Петра и Павла.
Всякий раз, когда Маша слышит благовест городских церквей, ее берет оторопь, она чувствует себя маленькой, спешит перекреститься. Видно, глубоко запали в душу церковные стояния в детстве. Держась за материну юбку, Маша, бывало, таращила глазенки на хоры, откуда неслось громкое, пугающее пение, и боязливо оглядывалась на бородатых угодников, которые, казалось, подмигивают ей и дуют на свечи, горящие перед их ликами...
Солнце было уже высоко. Маша сошла к ручью, вымыла ноги, обулась. Стало легче идти.
От Полынков к городу тянулась пестрая вереница богомолок. Грустная красивая молодка, одетая по-городскому, шла рядом с Машей.
- Ты что, милая, тоже в церковь? Аль мужа провожать?
- Не провожать, - тихо ответила Маша, - встречать.
- Откуда же? С фронта? А наших берут туда.
- Мой посля лазарета... на поправку.
Молодка тяжело вздохнула:
- А мне своего унтера опять провожать. Мобилизация... Иду вот к Питириму молиться за Ваню.
Маша участливо осмотрела попутчицу и раздумчиво сказала:
- Да... жалко.
- А вы знаете, бабоньки, - затараторила шустрая толстушка в черном платке, перехваченном у подбородка медной английской булавкой. - Вчерась я в Уткинской вечерню стояла. Отец Маковей проповедь читал: "Власть диавола недолговечна, отец небесный не оставит чад своих на поругание бесовское". А рядом со мной офицерик с усиками... Такой раскрасавчик, такой ангелочек! И в погонах! Смелый какой! И все-то молился, все молился, ни на кого даже глазом не повел. Бывалоча, военный так и стреляет глазами по девкам, так и стреляет... А на молодку-то упулится съесть готов! А этот все крестится, все крестится да шепчет. К чему бы это, бабоньки?
- Знать, горе какое, - вставила Маша.






