Она не могла сказать, что взяла кинжал потому, что вещь принадлежала Ролло и ей хотелось иметь ее у себя. Ибо так и не смогла отделаться от постоянной, изнуряющей, как изжога, тоски. Едущие с ней женщины не понимали, почему их госпожа, разговорчивая и оживленная минуту назад, становится вдруг задумчивой и глядит на все отрешенным взглядом. В такие минуты Эмма забывала обо всем, погружаясь в воспоминания и задумчиво водя пальцем по вырезанной на стали руне. Ей виделось, как Ролло спас ее от лесных бродяг и, рискуя жизнью, вытащил ее, едва не сорвавшуюся с корней сосны над кручей. Как нес ее на себе, выхаживал, когда она болела, делился последним. Он был весел и шутил с ней, но она не замечала этого, озлобленная, замкнувшаяся в себе, исполненная лишь слепой ненависти. Сейчас же, когда она лежала на груде мехоз, разглядывая качающийся над головой светильник, ее охватывали стыд и угрызения совести. «Власть всегда была у тебя», – сказал ей Ролло, и теперь, кусая губы, она понимала, что он не солгал. Он вел ее, приказывал ей, но терпел ее непокорность, ярость и оскорбления. Когда же она уставала, он делал привалы, когда хотела есть – кормил ее. Он был добр и защищал ее, рискуя собой. Она же ни разу не поблагодарила его, злобная, неблагодарная тварь. Ролло целовал ее, был ласков, и эти цветы… И сколько раз она была обязана ему жизнью! Эмма сбивалась со счета, начиная вспоминать с той минуты, как он не дал ей утонуть в трясине, а до того… До того было нечто, положившее начало ее ненависти. Как много времени прошло с тех пор! Прежние боль и обида, которые она с наслаждением снова и снова воскрешала в себе, теперь иссякли. Новые чувства заняли их место, и образ Ролло также стал иным. Теперь она знала, что викинг вел себя в набеге так же, как любой другой нсрманн, франк или бретонец. Такова была жизнь, и Ролло был лучше иных, как бы долго ни пыталась Эмма убедить себя в обратном. И разве он не искупил свою вину, рискуя из-за нее жизнью? Он был Эмме добрым другом все это время и стал ей необходим. А теперь его истязают, и эти страдания отдаются в ней раздражающей, тупой болью. Но она не в силах помочь ему, не может облегчить его страдания. Порой ей казалось, что сейчас она гораздо в большей степени в плену, чем будучи невольницей норманна. Тогда она могла открыто протестовать, теперь же ее ждало за это только всеобщее осуждение….
Не выдерживая тоски, не находя места, Эмма садилась на рыжего коня и ехала к Ролло. Ее тянуло к нему незримой, но прочной нитью. Викинг, не глядя на нее, спокойно дремал, опустив голову на скрещенные в коленях руки. Эмма подолгу ехала рядом с его клеткой, но он ни разу не проронил ни слова.






