И после неистового шабаша нечисти в Вальпургиеву ночь никак нельзя отменить этот добрый старый обычай, как нельзя запретить жечь костры в день Святого Иоанна или сжигать чучело Карнавала в начале весны.
– Язычество! – упрямо ворчал Тилпин. – Добрый христианин, тем паче духовный пастырь призваны искоренять эту скверну как гнусную ересь и колдовство.
Но аббат Ирминон его уже не слушал, весь уйдя в дегустацию свежеприготовленного сыра. Как и роса в утро первого мая, молочная пища в этот день обладает целебными свойствами. К тому же молодой сыр был и сам по себе хорош, хотя, если дать ему дозреть, становился еще вкуснее. Впрочем, аббат отведывал его с видимым удовольствием. Он щурился, как огромный кот, и косил глазом в низину, где в предрассветном сумраке, словно стога сена, серели кровли деревни, блестела полоска ручья, высилось мощное здание храма. Ближе, за частоколом из заостренных бревен, проступали очертания бревенчатых построек аббатства, покатых крыш скотных дворов, украшенных резной колоннадой галерей монастырского дворика с высоким кельтским крестом посреди большой клумбы. Глядя на все это, преподобный испытывал истинное удовлетворение. Монастырь вырос буквально у него на глазах. Когда-то он пришел в эту глушь простым каноником, а ныне – гляди – носит сан аббата! Лишь его неуемная энергия и хозяйственное чутье подняли из праха братьев-бенедиктинцев и всю эту обитель. А в те поры им просто было разрешено поселиться на землях у лесной башни монахинь монастыря Девы Марии. Аббат и сейчас отчетливо различал темный силуэт древней каменной башни, таившейся у самой опушки леса. Сестры-монахини ничего не смогли бы сделать сами. Их обитель давным-давно утратила свое значение, и лишь небольшой деревянный палисад да несколько окружающих его хижин оставались в ведении святых сестер. Остальным распоряжалось аббатство, которое особенно разрослось после падения города Сомюра на Луаре, когда в лесную долину хлынули беженцы. Ирминон тогда же добыл грамоту на владение этим угодьем, и селившиеся в долине беглецы вскоре были закреплены за владениями Святого Гилария. Теперь это было крепкое селение со своей кузницей, водяной мельницей у протекавшего в низине ручья и прекрасной церковью с колоколенкой в центре долины.
Там, на пустыре перед обителью, среди расступившихся, словно из робости, крытых тростником глинобитных хижин сегодня должно было состояться майское празднество. За церковью, у самого ручья, шли приготовления к пиру. Монахи второпях рассекали туши выделенных специально для пиршественного стола овец, свиней и быка.






