Он знает тебя… — я барахтался в словах, словно беспомощный щенок, чувствуя себя последним идиотом, — …лучше, чем кто-либо другой. — Кроме меня.
— Да, это так. Он испытал такое чувство… впервые с тех пор, как потерял жену и сына. Я верила, что я — особый случай, но вновь ошиблась. — Она кусала губы и вытирала глаза.
Я подошел к Джули и обнял ее. Она прислонилась к моему плечу, рыдая. Ее горе наполнило меня, стало моим, и на секунду у меня возникло желание прервать контакт. Но я должен был предоставить ей опору.
И так тихо, что я едва расслышал, она произнесла:
— Ненавижу все…
Я прижал ее крепче, такую теплую, и поцеловал сверкающую полночь ее волос.
— Нет, Джули, нет. Все будет хорошо.
У меня перехватило горло, я едва мог произнести это. Я понимал, что ей необходимо побыть с кем-нибудь. Я не задавал вопросов, лишь пытался показать ей, что она не одинока и не должна оставаться одна. Через некоторое время рыдания затихли. Я тяжело вздохнул и сказал:
— Джули… В Старом городе я не выучил ни одного стихотворения. Хочешь анекдот? — Джули отпрянула от меня, посмотрела как на ненормального и усмехнулась. — Что может сказать говорящая крыса весом в полтонны?
— Понятия не имею.
Понизив голос на октаву, я пробасил:
— Кис-кис-кис…
Она улыбнулась и вдруг захохотала. Какое-то время мы стояли, как два идиота, и смеялись до слез. Потом, не будучи уверен, что имею на это право, я предложил:
— Если хочешь, давай обсудим то, что произошло.
Помедлив, она кивнула. Мы сели за стол. Джули закрыла лицо руками, и черные волосы волнами упали ей на грудь. Я только сейчас заметил букет полевых цветов, которыми она украсила комнату: они увядали в вазе, стоящей между нами; от них веяло весной.
Какое-то время Джули молчала, почти боясь взглянуть мне в глаза.
— Как странно… Всегда так тяжело говорить о себе… Такая дурацкая история.
Наконец она открыла доступ в свое сознание, в свою память. Я увидел Джули маленькой девочкой, которая слишком много знала об окружающих, которая разделяла с любым встреченным ею человеком каждую эмоцию и не могла утаить свои мысли… Воспоминания о годах, проведенных в сверкающем и абсолютно пустом мире, где вещи значили гораздо больше, чем человеческая жизнь, где люди — и ты это знал — совсем не беспокоились ни о тебе, ни друг о друге: и понимаешь, что само твое существование — оскорбление для близких, с каждым доказательством ты отдаляешься от них все дальше…
Передо мной прошли картины и образы, когда она, наконец, покинула их, а затем попыталась уйти из жизни, не в состоянии выжить в холодном мире со своими чувствами и мириться с их отсутствием у других. Она пыталась найти выход там, где его не было, сопереживая боль, ненависть и лишения окружающих, всегда стремясь помочь им, потому что по-другому она не могла.






