ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кот, бездомный сирота, презираемый изгой, дитя улицы будущего с глазами пришельца — и возможностями бога… Неожиданно для себя Кот становится оружием в руках тех, кто ведет трехстороннюю войну на уровн... АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ Жизнь, злоключения, одиночество, отвержение и нужда — это поля сражений, где имеются свои герои, рыцари мрака, порой более великие, нежели те, кто увенчан лаврами. Виктор Гюго. Отверженные. Это — первый роман в серии, посвященной герою по имени Кот. Это также самая первая моя книга. Я приступила к «Псиону» в возрасте семнадцати лет; примерно столько же лет и Коту в начале романа. Я лежала ночами, пытаясь перекроить бессонницу в создание историй, пока не засыпала, — эта привычка восходит ко времени моей ранней юности. Однажды новый персонаж возник в моей личной виртуальной реальности и начал рассказывать мне о себе, и у меня не было иного выбора, как только слушать его. Я знала, что некоторым писателям таким образом являются их будущие герои, но со мной это произошло первый и единственный раз. На следующий день я начала записывать его рассказ. В это же время, подобно множеству алчных читателей научной фантастики (а также честолюбивых писателей всех мастей), я «начала писать» огромное количество романов. Однако, подобно многим только что вылупившимся писателям, я непременно увязала в своем очередном детище после первой или второй главы, откладывала рукопись и принималась за другие дела. Но я никогда не бросала свою первую книгу. Я работала над ней пять лет, включая исправления, и начинала ее вновь и вновь, пока роман не был завершен. Я не знала, чем эта книга отличается от всех моих прочих незрелых начинаний. Спустя годы я поняла, что дело в персонажах этой книги и в особенности в Коте. Вскоре после написания романа, который известен теперь как «Псион», я стала печатать короткие фантастические рассказы и совершенно неожиданно для себя обнаружила, ч

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она сочувствовала страждущим просто потому, что такова была ее натура, и люди злоупотребляли ее добротой, оскорбляя ее лучшие чувства. Все, что ей нужно теперь, — это покой и кто-нибудь, кому она может доверять.

Но вот она вспомнила Зибелинга, и я увидел, что Джули верила в то, что именно он — тот, кто ей нужен… Рыдания вырвались у нее. (Потому что это было именно так.)

— Джули, чего ты стыдишься?

— Я всегда всех отталкивала. Я хотела утопиться, потому что не могла ужиться даже с собой.

— Это неправда. — Я легонько встряхнул ее. — Ты ни в чем не виновата. Человек не может открываться первому встречному — должна быть защита. Но если ты рождена с шестым чувством, то не чувствуешь такой защиты, и никто не знает, как тебе ее предоставить. Дело совсем не в тебе, ты не можешь винить себя в том, что ты такой родилась.

Она нахмурилась.

— Я знаю, что говорю, Джули. Послушай меня. Не виновата ты и в том, что пыталась любить его и хотела его любви. А тот, кто потерял твою любовь, настоящий осел…

Она глубоко и прерывисто вздохнула.

— Зибелинг не винит тебя за страдания или боль. Он помог тебе освободиться от привычки переживать все сразу и ранить этим себя. Он должен понимать, насколько это тяжело.

Если в Зибелинге была хоть половина тех качеств, которые она видела в нем, то он действительно помог ей, однако сейчас мне было очень сложно притворяться, будто я верю, что он всего лишь человек. Она почти улыбнулась, потом лицо ее изменилось, как если бы она не знала, что и подумать.

— Он не хотел, Джули. Он не в себе из-за той дьявольской игры, которая здесь ведется, он не способен анализировать, чересчур переполнен виной и растерян. Разве не это ты пыталась показать мне? Он не отдавал себе отчета в том, что говорил. — Однако я тоже не осознавал, что говорил в данную минуту, не обращая внимания на слова, желая только отвлечь ее и вывести из угнетенного состояния. — Он напуган и рассержен, потому что по-настоящему любит тебя, но боится признать это. Боится потерять, как в свое время потерял жену.

Она вздрогнула и поднялась.

— Правда?

— Конечно. — Я говорил, не понимая, откуда приходят слова, почти забыв, о ком идет речь, потому что… — Потому что он не единственный, кто испытывает такие чувства к тебе. — До меня дошло, что я сказал, после того, как вырвались слова, и я понял, что это правда. — (Я люблю тебя.)

Через стол она протянула руку и взяла мою. Она поцеловала меня — я весь наполнился ее чувствами и такой нежностью, какой еще не испытывал.

— Спасибо, Кот, — прошептала она, — ты лучший, единственный мой настоящий друг. — И снова подняла на меня глаза, глаза цвета грозовых туч.

Но она никогда не сможет изменить своей любви к Зибелингу. Когда это стало мне ясно, что-то перевернулось внутри, как будто в меня попал осколок ее боли.