А моментом позже, окончательно придя в сознание и немного оправившись от шока, он ощутил и путы на руках и ногах, и рев лопастей вертолета над головой. Повернув голову и изогнув туловище, он ухитрился осмотреться. Вертолет завис, освещая своим прожектором окрестности, а прямо над ним...
Прямо над ним висел на тросе, слегка вращаясь, со свисающими конечностями, подвешенный за пояс труп мужчины. Глаза его были широко раскрыты, и при каждом повороте они смотрели на Джаза. Судя по кровавым пятнам на куртке, этого человека застрелили.
Потом...
Жажда мести, ощущение невесомости, головокружение, порывы ветра, холод и рев мотора — все это вместе взятое подействовало как шок, и он вторично потерял сознание. Последнее, что он помнил — это то, что падая в черную, как ночь, безжалостную пропасть, он удивлялся, почему рот его полон крови, и тому, куда могли подеваться два зуба.
Вскоре после того, как он потерял сознание, вертолет опустился на плоскую дорожку, проходившую по верхней кромке дамбы, и люди в оранжевых жилетах сняли с крюка его и его вещи. Сняли они также и Бориса Дудко — героического сына матушки-России.
Потом обращение их с Джазом Симмонсом было не слишком нежным, но его это совершенно не трогало.
Не знал он и того, что вскоре ему предстоит пережить то, о чем мечтали все шефы западных разведок: сейчас его должны были доставить в сердце Печорского Проекта.
Вот каким образом он мог бы оттуда выбраться — совсем другое дело...
Симмонс, однако, не утонул. “Люди добрые” искали его повсюду с тех пор, как он не вернулся к назначенному часу в лагерь лесорубов. Они нашли его, выходили, а затем передали в руки агентов, сумевших вывезти его по заранее разработанному и надежному аварийному маршруту. Сам Джаз помнил все это отрывочно — лишь какие-то смутные воспоминания о кратких периодах, когда он приходил в сознание. Счастливчик. Действительно, ему очень повезло.
В период восстановления дни его тянулись однообразно. Неприятно, но однообразно. Просыпаясь, он начинал ощущать медленно усиливающуюся боль — боль, которая, казалось, струилась прямо из его жил, да и из всех органов, которые он мог опознать. Нижняя часть его тела была, похоже, в гипсе и, как он подозревал, на вытяжке; левая рука была заключена в лубок и обильно перебинтована; еще толще был слой бинтов на голове. Так что, просыпаясь, он как бы переходил из какого-то мрачного сюрреалистического мира в столь же загадочный мир двигавшихся вокруг серых теней и неясных звуков.
Свет через повязку пробивался, однако смотреть через нее можно было лишь как через слой снега в несколько дюймов толщиной или как сквозь замерзшее стекло. Видимо, все его лицо было сильно повреждено, однако врачам удалось спасти его глаза.






