ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

XVI век. Англией правит Мария Кровавая, ревностная католичка. По всей стране на кострах сжигают еретиков. Принцессе Елизавете, в которой Мария видит опасную соперницу, грозит обвинение в колдовстве. Е... Узы крови Крис Хамфрис Часть первая. СТАРЫЙ СВЕТ Пролог. ЭКСГУМАЦИЯ Лондонский Тауэр, 25 марта 1555 года Томас шагнул из света в темноту, из тепла — в холодный туман. Туман обтекал его, словно нащупывая слабое место, чтобы сквозь толстый плащ проникнуть к старой ране, которую разбередила эта ночь. Колено у него подломилось, и он пошатнулся. Чужая рука тотчас поддержала его под локоть. Отбрасывая ее, Томас неуклюже ступил вперед, потом еще раз и еще. Он безжалостно заставлял больную ногу работать. Хромоту ни от кого не спрятать, но все же здесь он — командир и не допустит, чтобы ему помогали. Идти предстояло недалеко — всего минуту по двору, заросшему травой. Может быть, и того меньше. Однако туман поглотил дорожку, и Томас понял это только тогда, когда случайно сошел с нее: землю покрывала корка изморози, которая хрустела иначе, чем гравий. На самом деле следовало пропустить вперед служителя Тауэра (как его зовут? Кажется, Такнелл?), но когда Томас, прибыв, сообщил ему о цели своего визита, на лице старого смотрителя отразился такой ужас, что Томас ожидал чего угодно, даже отказа. Подпись, поставленная на его пропуске, оборвала все протесты. Так всегда бывало с подписью Лиса. И теперь, когда они начали выполнять задание, важно было показать, кто тут главный. Особенно потому, что по простой одежде и коротко остриженным волосам и бороде было видно, что Такнелл — протестант. Они прошли примерно половину пути, когда из темноты вдруг вырвалась черная тень. Томас снова сошел с дорожки — и внезапно на него обрушились ворох перьев, трупный запах и демоническое карканье. Когда когти твари уже тянулись к его лицу, колено у него снова подломилось и он с криком шарахнулся назад,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Крики больных поднялись с новой силой, и Анна не сразу осознала, что голос, внезапно зазвучавший рядом с ней, не принадлежит ее царству. Кто-то настойчиво встряхнул ее руку, и только это заставило Анну поднять голову.

Рядом оказалась Мария Фуггер, хорошенькая пухленькая девушка шестнадцати лет, чьи округлости не уменьшились даже из-за лишений осады. Анна всегда подозревала, что их поддерживают половинки рациона, получаемые от двух обожающих ее мужчин: ее отца и Эрика. Даже окруженная скорбными мертвецами Анна не могла не улыбнуться при виде круглого веснушчатого лица Марии, которую явно распирало от желания поделиться какой-то новостью. И, похоже, на сей раз это было нечто серьезное, потому что Мария старалась вести себя с непривычной сдержанностью.

— Твоя матушка, Анна. Твоя матушка. Она очнулась!

Задержавшись только для того, чтобы закрыть глаза Джузеппе Тольдо, Анна позволила Марии потащить себя через всю комнату и дальше, вниз по лестнице. Спускаясь на самый нижний этаж, где еще оставалось место для надежды, Анна увидела знакомую фигуру, стоящую у входа в здание. Знакомую — и одновременно чужую, потому что ей никак не удавалось привыкнуть к тому, насколько изменился ее отец. Осада обессилила многих, и мощное тело Жана Ромбо действительно похудело, но он потерял не только вес. Что-то внутри отца было искалечено и до сих пор не зажило — в отличие от раны, которую Анна лечила почти год назад. Жан тяжело опирался на свою палку, и его худобу безжалостно подчеркивал яркий солнечный свет, превращавший его в плоский силуэт.

Анна дотронулась до плеча отца. Лицо, повернувшееся к ней, было залито слезами. Еще одна перемена: за всю свою жизнь она всего однажды видела его плачущим — в тот день, когда ее брат Джанни, прокляв Жана Ромбо как атеиста и тирана, бежал в Рим.

— Анна!

Редкая улыбка, которую дочь так любила: она освещала его глаза, заставляла снова стать моложе — хотя бы на мгновение. Жан Ромбо потянул носом, взял дочь за руки и, обнаружив у нее в ладони резную фигурку, повернул ее к свету.

— Красивая. Подарок от поклонника?

Это была игра: он знал, что Анна никого не поощряла. Она никогда этого не делала.

— В каком-то смысле. — Анна Ромбо спрятала сокола в мешочек, висевший у нее на поясе. — Отец, она очнулась!

— Знаю. Я там был.

— Тогда давай пойдем туда и…

— Иди ты. Она будет так рада тебя видеть.

— И тебя тоже. Пойдем…

— О! Она меня видела — именно потому я здесь и стою. — Легкая улыбка снова заиграла на его печальном лице. — Вот уж кто умеет помнить обиду, так это твоя мать. Это — одна из черт, которая мне всегда в ней нравилась.

Жан снова отвернулся и стал смотреть на улицу. Не зная, что еще можно сказать, Анна глянула туда через его плечо и заметила какое-то непонятное оживление.