ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Впервые в России выходит книга известного швейцарского писателя и драматурга Петера Штамма (р. 1963). Герой романа «Агнес», молодой писатель из Швейцарии, приезжает в Чикаго собирать материал для н... 1 Агнес мертва. Ее убила ее же история. Ничего у меня от нее не осталось, кроме этой истории. Начинается она девять месяцев назад, в тот день, когда мы впервые встретились в Чикагской публичной библиотеке. Было холодно, когда мы познакомились. Холодно, как почти всегда в этом городе. Но сейчас еще холоднее, и снегопад. Над Мичиганским озером носится снег, погоняемый штормовым ветром, шум которого слышен даже сквозь большие плотно закрытые окна. Но снег не оседает на землю, его несет и несет, лежит он только там, куда не проникает ветер. Я погасил свет и смотрю сквозь окно на освещенные шпили небоскребов, на американский флаг, который ветер полощет в свете прожектора, и на далекие пустые площади внизу, где и сейчас, среди ночи, светофоры исправно меняют зеленый свет на красный, а красный на зеленый, словно ничего не произошло, словно ничего не происходит. Здесь я жил с Агнес, в этой квартире, очень недолго. Здесь был наш дом, но теперь, когда ее нет, квартира стала для меня чужой и невыносимой. Лишь тонкий слой стекла отделяет меня от Агнес, всего один шаг. Но окна не открываются. Я смотрю — не знаю уж, в который раз, — видео, снятое Агнес, когда мы в День Колумба отправились за город. «Columbus Day in Hoosier National Forest» note 1 , — написала она на коробке и на кассете старательным почерком и подчеркнула дважды, как мы детьми подчеркивали результат арифметической задачи. Я выключил звук. Происходящее на экране кажется мне более реальным, чем темная квартира, в которой я нахожусь. В этих кадрах остался странный свет, свет широких просторов октябрьского дня. Пустое пространство, ни города, ни деревни, ни даже одинокой фермы. Последовательность коротких планов, и все он

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Быть может, есть что-то вроде вечной жизни, — проговорил я, закрывая створку окна. Тихие ночные звуки замолкли, и узость окружавшего нас пространства стала осязаемой. — В какой-то форме мы все живем после смерти. В памяти других людей, наших детей. И в том, что мы создали.

— Ты поэтому пишешь книги? Потому что у тебя нет детей?

— Я не хочу жить вечно. Совсем наоборот. Я бы хотел не оставлять следов.

— Неправда, — возразила Агнес.

— Пойдем ляжем, — сказал я, — еще слишком рано.

Я брился, а Агнес спустилась вниз в магазинчик, купить хлеба для тостов и апельсинового сока.

— Продавец пялился на меня, — сказала она вернувшись. — Он, должно быть, вспомнил, как видел нас вдвоем вчера вечером. Когда я платила, он облизывал губы и подмигивал мне.

Я сварил кофе и яйца, поджарил хлеб. За завтраком Агнес спросила меня про мои книги. Я показал их ей. Она полистала их и пожалела, что не знает немецкого.

— Сигары и велосипеды, несомненно, вызывают у тебя жгучий интерес, — заметил я.

— Я бы хотела узнать, как ты пишешь. У тебя длинные фразы, так ведь?

Мне было немного неловко за скудноватые трофеи прожитой мной части жизни. Я показал Агнес маленькую книгу рассказов, опубликованную много лет назад, и рассказал ей о своих литературных замыслах, незавершенных. Я действительно несколько лет назад начал писать роман, но так и не смог продвинуться дальше первых пятидесяти страниц. Агнес попросила меня рассказать ей, о чем роман, и пока я пытался кое-как связать то, что еще мог вспомнить, мне вдруг показалось смешным, что человека в моем возрасте могут занимать подобные идеи.

— Я больше его не пишу, — сказал я, — уже несколько лет. Когда-нибудь приходится признаться себе…

— Тебе не надо было бросать, начало звучит интересно.

— Мне никогда не удавалось справиться с сюжетом. Все оказывалось таким искусственным. Меня опьяняли мои собственные слова. Это так бывает, когда поёшь и не слышишь слов, одну только мелодию. Как в этих итальянских операх, которые никто не понимает.

Мы ели молча.

— Зачем ты взял свои книги с собой в Чикаго? — спросила Агнес. — Они тебе нужны?

— Нет, я никогда их не открываю. Или очень редко.

— Ты еще помнишь, что в них написано? Ты что-нибудь понимаешь в сигарах?

— Кое-что. Если я беру эти книги в руки, то не для того, чтобы их перечитывать. Они напоминают мне о времени, когда я над ними работал. Они — как зашифрованная память. Наткнувшись на книгу о вагонах, я буду думать о тебе и Чикаго.

— Звучит так, словно мы уже расстались.

— Нет, извини, я вовсе не в этом смысле.

— Моя диссертация тоже попадет в библиотеку, — сказала Агнес. — Мне нравится думать о том, что все, кто когда-либо станут заниматься симметрией в кристаллических решетках, будут натыкаться и на мое имя.

Мы вместе пошли в библиотеку.