Она была довольно убогая, а обитые красной искусственной кожей сиденья были слишком мягкими и неудобно низкими. Кофе там был жидкий и часто горчил, потому что его все время подогревали, но мне это место нравилось, потому что ни одна из официанток до сих пор не узнала меня и не пыталась заговорить, потому что для меня не держали мой любимый столик и потому что меня каждое утро спрашивали, что мне принести, хотя я всегда заказывал одно и то же.
Я спросил Агнес, над чем она работает. Она ответила, что закончила физический факультет и пишет диссертацию. О видах симметрии в кристаллических решетках. А еще полставки ассистента в Математическом институте при Чикагском университете. Ей двадцать пять лет.
Она сказала, что играет на виолончели, любит живопись и стихи. Она выросла в Чикаго. Ее отец несколько лет назад вышел на пенсию, и родители переехали во Флориду, так что она осталась одна. Она жила в однокомнатной квартире на краю города. У нее, в сущности, не было друзей, только три девушки, с которыми она встречалась каждую неделю, чтобы играть квартеты.
— Я не слишком общительный человек, — заметила она.
Я рассказал Агнес, что занимаюсь журналистикой. Она никак на это не отреагировала, не задавала мне никаких вопросов, а я не упомянул, что опубликовал несколько книг. Я в общем-то был рад, что она не проявила никакого интереса к моей работе. Я не очень горд своими книгами, есть темы поинтересней, чем сигары, история велосипеда или железнодорожные вагоны класса люкс.
Мы недолго поговорили о себе, в основном же беседа шла об искусстве и политике, о президентских выборах, которые должны были состояться осенью, и об ответственности ученого. У Агнес было пристрастие рассуждать об идеях, так было и позднее, когда мы познакомились ближе. Личная жизнь заботила ее мало, по крайней мере, она об этом не говорила. Когда мы обсуждали что-нибудь, во всех словах Агнес была странная серьезность, она придерживалась строгих взглядов. Мы просидели в кафейне долго. Лишь к полудню, когда посетителей стало больше и официантка стала проявлять нетерпение, мы вышли.
— Я никогда не готовлю для себя, — сказал я, — только что-нибудь на скорую руку, яичницу. Для других готовить люблю. И ем в компании гораздо больше.
— Я вообще не люблю есть, — проговорила Агнес.
После еды я выпил кофе. Агнес заказала чай. Какое-то время мы сидели молча, и вдруг она сказала:
— Я боюсь смерти.
— Почему? — удивленно спросил я. — Ты больна?
— Нет, не сейчас, — ответила она, — но когда-нибудь ведь человек умирает.
— Я уж думал, ты всерьез.
— Разумеется, я всерьез.
— Я не думаю, что та женщина страдала, — сказал я, чтобы успокоить ее.
— Я не о том, страдала она или нет. Пока человек страдает, он, по крайней мере, живет. Я боюсь не момента смерти.






