ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

82

АВТОПОРТРЕТ

Я опоздал, я занят был не тем,

чем надобно для сообщенья качеств

возвышенных строению поэм,

все обернулось мусором чудачеств,

развалинами замыслов и форм

их воплотивших, сором запятушек,

духовных жажд не радующий корм

передо мной, взирающим с подушек

дивана на бумажный кавардак,

на простыни соитий с музой скорых,

и видит небо сквозь окна квадрат

разрушенный при построеньи город,

и, может быть, рушителя-творца,

что вытянут в тире вдоль некой стенки,

напоминая позою бойца

подбитого, согнувшего коленки,

в момент смещенья огонька к лицу

на спичке, осветившей его слабо,

потом во мгле, сбивающим пыльцу

щелчками с сигареты на пол.

7 июня 80

ОДНА ЗВЕЗДА

Не спится. Дикая звезда

качается в невидимых качелях,

как дочь небытия, туда-сюда.

Что загадать, покуда ты горишь

скрипящей на зрачках прозрачной солью —

глубокой изморозью мирозданья —

подобьем костяной слюды?

Скорее, чем исполнится желанье,

наступит голубая смерть звезды.

Над неподвижным стадом плоских крыш,

чьи спины обрастают долгой шерстью, —

ночное поле с синими кострами

в грядущем, промороженном до дна,

к которому ладони тянем.

Глазами пью дымящееся небо,

лежащее, как после битвы,

где собираются оставшиеся жить,

друг другу перевязывая раны

несвежими бинтами снисхожденья.

Галактик золотые небеса

вскипают молоком вселенной.

Из черно-белой киноленты

сочится привкус кровяной,

в вареном темпе плавают планеты

как луковицы света надо мной.

Куда плывут? — Господь не отвечает,

ему понятны эти пустяки.

Чудовищная белая река

течет в окне, куда — не помню,

но отсюда — точно…

Пусть школьники и космонавты

меня поправят, как их научили,

кому ж на свете верить, как не им?

Все реки утекают в никуда

и все на Флегетон похожи,

и посохом слепца стучит Эдип

по рассыхающимся комьям глины.

Не вытянуться на носках, чтоб небо

сползало темной мантией с плеча

и ступни обнимало,

купол мира

глазами стерт до страшной темноты.

…………………………………………..

Одна звезда — далекий сгусток света —

теплом обласканные губы

приблизятся сквозь снег и улыбнутся.

Какой бы не послали ей сигнал —

он к вам вернется, измененный светом,

что излучает запросто она.

За черной площадью шумит ночной вокзал:

считают деньги сонные кассиры,

рыдают дети, грудь суют цыганки

младенцам, закрывающим глаза.

Гуляют мусора в сверкающих калошах,

старухи (в плюшевых на вате куцавейках)

свои узлы от жулика хранят.

И завораживая люд транзитный,

бубнит печальный голос с потолка,

какой перрон предложен для объятий.

Кинотеатр, унылый рынок, парк

в оцепеневших на зиму деревьях,

томящихся в чугунном загражденьи

народовольцами, чей траурный порыв

лишь иногда смущают хулиганы,

нас заведут в картонную квартиру.