ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Откройся дышащая сцена

всех слов ее, рыданий, поцелуев,

тоски ее, улыбок, слепоты,

дыхания счастливые покровы,

изменчивые, грозные два войска,

что вечно маневрируют друг с другом,

две вечных недоучки страсти,

две ученицы ревности сухой,

две школьницы — вот-вот, сейчас заплачут,

наказанные, встанут в два угла,

толкаются, целуются, сольются,

да тут же разбегутся кто куда —

потом поймай их, приласкай, погладь,

пока никто не видит, как мальчишка, —

так две волны столкуются, столкнутся

и — побежали в стороны — играть.

Ее лицо — открытая печаль,

влечение, сиянье, удивленье

распахнутое улице, ребенку

и чудаку — как приглашенье жить

или заплакать безутешно вместе.

Ее лицо, как девочка в матроске —

была такая легонькая блузка —

гюйс треугольником на худеньких лопатках

и белые полосочки летят.

Ее лицо, как факел незажженный,

к которому так страшно поднести

сухие губы, только карий глаз

еще чуть-чуть на волосок приблизить.

Ее лицо, как озерцо в тумане,

в котором тихо лебеди плывут,

и розовые странные созданья —

фламинго — изгибают шеи

в египетском иль греческом дворце,

в цветущей недоступной Галиллее.

Ее лицо — беспомощный ягненок,

так остренькие звонкие копытца

свои перебирает, спотыкаясь,

по улицам стучит, где тьма народу,

что боязно и страшно за него —

а вдруг его толпа затопчет…

Ее лицо — невиданная птица,

внесенная в единственную книгу,

которую читаю я и Бог,

оно сквозит через страницы,

мерцает, как дрожащая звезда,

то затуманиваясь, то возникая

в зерне зерна

и в сердцевине сердца,

в луне Луны

и солнце Солнца.

12 февр. 1984

x x x

Бесцветных мотыльков ночных,

мохноголовых бабочек полночных,

шуршащих в притолках дверных,

на балках и панелях потолочных,

внезапно возникающих извне

за стеклами, сюда потом проникших,

отшелестевших шубками в луне,

теперь повисшей на ветвях поникших,

покинувших ее на небесах,

общупанных их крылышек касаньем,

в ее пыльце на загнутых усах,

в парящем неуклонном угасаньи,

между домов и влажных скатов крыш,

когда уже все фонари потухли,

когда машин, шагов не слышно, лишь

звенит тихонько лампочка на кухне,

когда весь мир, укутан мглою, спит,

включая черный след луны, весь стынет,

кордебалет порхающих сильфид,

штурмующих стеклянную твердыню —

похож на дни твои, подобье дней,

живое кружево — до полного отпада,

сцепясь в одушевленный сонм теней,

штурмует неподвижную преграду.

Секундный выключателя щелчок —

бестрепетной руки движенье

окрасит красным лампочки зрачок

и успокоит их одушевленье,

забрезжит слепо небо из окна,

отчеркнутое резкими углами

соседних крыш и воздуха волна

плеснет в дома знобящими крылами.

22 июня 84

ОДА

Выдох вянет у рта.

Вся урла

от меня отошла.

За окном кумачевая реет киста

на старинном и милом мне доме.

Одинокий субъект жрет портвейн из горла,

ибо нет утешения кроме.