ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Пересохшие патлы осенних дерев

за окном распадаются на составные

клочья,

ибо ветер терзает их, озверев,

и честные

прохожие сочно

матом греют друг друга, душевно прозрев.

Сколько лет

протяну еще я на Малом Каретном

под урчащий победно

близ меня в трех кастрюлях обед?

Это вечный кортеж мимо двери моей

в тот таинственный мир,

где цветет сельдерей.

Там порхает инжир.

Там народный кумир

с голубого экрана

объявляет соседям наличье канкана

что плясуньи с Урала в Москву завезли.

Суп дымится, и попки девчачьи вдали,

так как нетути крупного плана.

Поутихли оркестры,

но приблизился гомон толпы,

переулок наполнился людом,

в утвержденном реестре

для вечерней пальбы

предназначено крупное место —

здесь поздней запиздюлят полнеба салютом.

Космонавты с орбиты отстукали текст.

Солнце взлезло на крыши.

Продают в бакалеях и булочных кекс,

и в аллеях

на скамейках кишит бюстатых невест

и мордатых парнишек.

То и славно, что праздник —

всенародный крутой выходной.

На камоде

хвостик нюхает слонику слоник.

Сочлененные пасти

рупоров заливаются песней одной,

сочетающей всех сочетанием вроде

джин-тоник.

Воспоем этот день воспаленной губой —

состругаем, бояре, под праздники оду

не в прибыток себе,

но токмо мечтой голубой,

так Неглинка в трубе

под нелегкой московской землей

в океан и на волю несет свою пленную воду.

20 окт. 84

ВОСПРИЯТИЕ ВЕСНЫ

x x x

На тротуарах, чистых как невесты,

среди любителей-собаководов,

детей плетущихся из школы,

встречаю я приход весны,

всё время небо ощущая над собой,

как будто возвращённое из ссылки.

Читаю… и глазам не верю —

да нет же, точно, вон какая надпись,

глядите сами: ГОЛОВНОЙ ЗАВОД.

Там неуклонно движется конвеер,

и головы, и головы плывут,

и кто-то им прикручивает уши,

привинчивает бородавки,

лекалом меряет косые скулы,

лопаточкой ровняет крылья носа

и кто-то прорезает рты;

занесена рука и ставит штамп на темя —

чернильный треугольник ОТК,

а после шёлковою ниткой пришивает

весёлые блестящие глаза.

Куда ни двинешься — глядят из подворотен

хранящие убитый снег дворы.

Домишки смотрят точно с перепоя —

помятые и грязные ужасно,

и каждому течёт за воротник.

Вот-вот они, болезные, очнулись

и окнами блуждающими водят,

как будто потерялись здесь и надо

им срочно отправляться на вокзал.

Звоню приятелю, узнав мой голос,

он спрашивает — Как? Ты в Горьком? —

И я не знаю, что ему ответить,

что, собственно, имеет он в виду:

в подпитьи ли, обмане, заблужденьи,

весельи, я не знаю, право,

но в чём-то «горьком» явно нахожусь

(а детям тут охота крикнуть «сладкий»,

противно детям «горький» говорить).

Разглядываю лица и одежду:

знакомых нет (и не было быть может)

и надо жизнь здесь начинать с нуля,

как набирают телефон бесплатный:

— Алло! Пожар! Милиция! Больница…

Или: «Прошу вас, назовите номер.