ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

VII

Фитилек свечи догорит,

посвети рукой до зари,

а померкнет твоя рука —

уплывут в окно облака,

и останутся на земле

воск на блюдце, роза в стекле.

апр. 76

МАРТ

Это просто Март,

Маргарита,

это капель сад —

маргариток.

С желобов моря

легких жалоб —

далеко ль земля

убежала.

Островок несет

нас качая,

может быть, мы сон

чаек,

может быть мы твердь

красных лапок,

и всего-то смерть —

сладкий запах,

и всего судьба —

сна снимок,

ворожба

невидимок.

2 марта 76

ДОЖДЬ

Там где стеклянная лопнула ночь,

в черепе темном востока,

светится бледною лампой дождь —

прозрачный мозг водостоков.

Улиц пастух, точно серых овец

с блеяньем прущих к вокзалам,

сын-отщепенец, бездомный птенец,

выпал как сердце упало.

Холодные мысли и плач в три ручья —

твой крик водяной и воздушный,

прими мою душу в ладони твоя,

вселенской печали сырое удушье.

Ты девой, изваянной из ребра

тоскующего океана,

ожив, не желаешь бесплатно добра

и гибель свою глотками с утра

пьешь из матового стакана.

И когда с мутной стенки его

досасываешь последние капли,

кто запускает над твоей головой

белые и розовые дирижабли?

9 ноября 76

ЦЕНТР

В этой ночи, цвета засохшей зеленки,

сатанеют в Москве фонари,

и гуляют девушки, как разряженные обезьянки,

и блестят розовеющими губами,

и видят сны наяву,

вдыхая карамельный воздух,

из склянок площадей — местный эфир,

и сами пахнут эфиром —

выдыхаются…

Скучно Пушкину разглядывать аптеку,

и он смотрит на свой ботинок,

с укоризной: — Сто лет не чищен.

Что, ныне дикий, тунгус —

ский метеорит?

Не махнуть ли в аглицкий клоб?

А Гоголь носатой старушенкой

согнулся между желтыми домиками,

как заключенный, которого вывели погулять.

Он зябко поводит плечами,

вспоминая второй том:

— Прочичиковался!

Между ними — Великий Инквизитор,

питомец иной эпохи —

«Рыдай, природа»,

окруженный орудиями пыток,

смотрит на желтое яблоко Никитских Ворот,

которое можно грызть всю жизнь.

Он и не подозревает,

что сам стал прямою ножкой этого яблока,

но и его коснулось скорбное озарение,

и он — изваяние собственной печали

и потуга к ее преодолению.

О, роковая игра судеб!

Тройка, семерка, туз

из бронзовой колоды Моссовета.

Ночь кристаллизуется в крупицы йода,

жжет глаза и губы и трещит на моих пальцах,

оставляя желтое пятно — смачный поцелуй сигареты.

В воздухе вымирают стайки микробов.

Он черен, чист, пахнет скипидарным мылом и щелоком.

Москва вдыхает его траурным лицом,

похожим на противогаз циклопа.

Над Манежем летает дура-ворона,

бой курантов слизывает ее, как соринку,

с воспаленного глаза неба над площадью.

В него лупят прожекторы,

как настольные лампы на конвеерном допросе.

Допрашиваемый упорствует,

но его, конечно, расколят.

Идут заводные люди сменить заводных людей,

и они-то идеальные арийцы,

их наконец-то вывели в Кремле.