ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не трогай плечом его, занят,

ты видишь, он древним узлом —

распутываньем терзаний

бессмертного блага со злом.

Здесь слово поставила прямо

под неба диктовку рука,

и смотрит оно от Адама

без страха в людей и века.

14 мая 81

x x x

Я буду в погребках твоих плутать

и опишу их, как Плутарх

описал знаменитых греков,

разумеется, все их обегав

к вечеру я буду пьян, как Сократ,

и румян, как первородный грех…

Я почувствую себя первым земным младенцем

обернутым в лохматое полотенце воздуха,

и мой папа Адам будет ругать мою маму Еву

за то, что она не осталась девой,

и тогда я скажу свои первые слова:

— Где ж у вас обоих была голова?

И они потупятся…

Наверное, будет снег,

зеленый, как первородный грех,

тающий, ласкающий,

как мягкие руки всех моих родителей

от первых предков,

и на моих нервах

развалится тоска, как в гамаке,

и у нее в руке будет семь пучих

на фитиле свечи,

а зачем — я не знаю…

Так и попадаешь в шелестящие иудейские дебри…

А я предпочитаю дерби —

я поставлю на темную лошадку

недокушенную шоколадку,

недогрызенный сухарь

и стопарь,

а когда она проиграет,

я ей это все скормлю

и поскорблю

о потерянном выигрыше,

а она наклонится и шепнет:

— Тс-с… Вы выпимши. —

Я скажу:

— Разве вы офицьянт?

Тогда дайте мне винца. —

Она скажет:

— Я лошадь.

Видите, какое скаковое у меня лицо,

и длинное,

как до зенита линия,

и хвост украшает мое пальтецо,

оно из лошадиной шкуры

и подчеркивает лошадиность фигуры,

и между моими копытами

конские яблоки рассыпаны,

а когда я бегу, я — конус

от праиндоевропейского «konjos».

Я скажу:

— Что ж, до свиданья, лошадь. —

Выйду по мокрым ступенькам на площадь,

и она, увижу, — последний ночной погребок,

не запертый на замок

и без крыши,

подниму голову как можно выше

и спрошу:

— Где Бог?

А на небе будет написано

самым спесивым курсивом:

Р Е М О Н Т

но все равно, очень-очень красиво.

февр. 77

КОМСОМОЛЬСКАЯ ПЛОЩАДЬ

А Комсомольской площади пятно

бессонной толкотней обведено.

Три табора в горящих капюшонах,

три рынка факелов и кривотолки торжищ,

и переходы, как в речах умалишенных

с мельканьем лиц и глянцевых обложек.

Как-будто нитью склеил их паук

в трех богадельнях, в трех журналах приключений,

в трех вавилонских башнях встреч-разлук,

полудорожных тяжб и мелких денег,

статей расходов и пустых затей

с истерикой кассиров и детей.

Бесплатная ночлежка и больница,

пилюля против жизни параличной,

где лекарь в рупор лечит от столицы

гипнозом — городскою перекличкой.

Здесь блатари и лейтенантов жены

встречают неизвестного поэта,

здесь ходят проститутки и пижоны,

карманники и члены Верхсовета.